Утро воскресенья началось не с кофе, а с крика.
Я ещё не успела открыть глаза, а уже поняла: случилось что-то ужасное. Дима орал так, будто в квартире пожар, хотя пахло только остывшим ужином и детским мылом.
— Лена!
Голос мужа нёсся из зала. Я накинула халат, сунула ноги в тапки и пошла на звук. В голове пульсировала глупая мысль: только бы с Алисой всё было хорошо. Только бы не разбила голову, не упала с кровати, не…
— Ты что, совсем с катушек слетела? Ты зачем это купила?
Я замерла на пороге.
В зале было светло. Солнце било из окна, и в его лучах на журнальном столике сиротливо стояла подарочная коробка. Та самая, которую мы вчера вечером так тщательно упаковывали. Розовая ленточка, бантик, блестящая бумага — я полчаса возилась, чтобы всё выглядело идеально. А рядом с коробкой лежал мой телефон. Разблокированный. С открытой фотографией чека.
— Ты влез в мой телефон?
Я спросила это тихо, но Дима услышал. Он дёрнулся, как от пощёчины, но отступать не собирался. Он вообще редко отступал, когда дело касалось его матери.
— Ты матери вчера скинула чек в WhatsApp! — заорал он снова. — Он пришёл на планшет, который на моей почте зарегистрирован! Я случайно увидел! Ты думаешь, я специально полез?
— Я не знаю, Дима. Ты мне скажи.
— Я говорю: случайно! — Он ткнул пальцем в экран. — Это что? Это что за сумма? Ты подарила моей маме на шестьдесят лет дешёвую подделку?
У меня внутри всё похолодело, но я заставила себя дышать ровно. Спокойно. Без истерики. Я знала, что если сейчас сорвусь, будет только хуже.
— Это не подделка. Это качественная бижутерия итальянского бренда. Я месяц выбирала. Сидела в интернете, читала отзывы, смотрела, что ей подойдёт. Твоя мама носит синий, я взяла с сапфирами.
— С сапфирами? — Дима усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Лена, это стразы. Ты подарила матери стразы.
— Это фианиты. И в приличном ювелирном они стоят как нормальные серёжки. Но ты же не смотрел ценник, ты смотрел только на слово «бижутерия».
— Потому что это бижутерия! — Он схватился за голову. — Моей матери — бижутерия! Ты понимаешь, что она ждала этот день полгода? Она мне каждый звонок твердила: «Сынок, вы уж не подведите, чтоб как у людей». А ты…
— А я что?
— А ты купила стразы!
Я молчала. Стояла и молчала, потому что если бы я открыла рот, сказала бы такое, что потом не собрать. Дима метался по комнате, пинал ногой диван, размахивал руками. Красивый, между прочим, мужчина. Высокий, плечистый, руки в масле после работы, но лицо интеллигентное. Сейчас это лицо было перекошено злостью.
— Ты знаешь, сколько мы на золото твоей матери потратили? — вдруг выпалил он. — В прошлом году! Серьги! Золотые! С камнями! Ты помнишь?
Я помнила. Ещё бы я не помнила.
— Моей матери мы подарили золото, потому что моя мама никогда ничего не просит, — сказала я. — Она помогла нам с ипотекой, она сидит с Алисой, когда мы оба на работе, она не лезет в наши отношения и не указывает, что нам делать. И да, я хотела её отблагодарить. А твоя мама…
— Что моя мама?
— Твоя мама в прошлом месяце сказала мне, что я плохая хозяйка, потому что не солю капусту трёхлитровыми банками. Твоя мама при каждой встрече напоминает, что я тебе не пара. Твоя мама называет нашу дочку «городской неженкой» и учит её, что слушаться надо бабушку, а не маму.
— Лена, это просто слова! — Дима остановился и посмотрел на меня в упор. — Она старая женщина! У неё характер тяжёлый, но она мать!
— У меня тоже мать, Дима. И я её не оскорбляю.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в коридоре послышался топот маленьких ножек. Алиса проснулась. Я выдохнула, развернулась и пошла к дочке.
— Мама, а почему папа кричит?
Алиса стояла в пижаме с зайчиками, сонная, с растрёпанными косичками. Я присела на корточки и обняла её.
— Папа не кричит, солнышко. Папа просто громко разговаривает. Иди умываться, я сейчас кашу сварю.
— А мы поедем к бабе Наде?
— Поедем.
— А она будет ругаться?
Я замерла. Сердце сделало кульбит и ухнуло вниз.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что баба Надя всегда ругается, когда мы приезжаем. — Алиса шёпотом, заговорщицки, посмотрела на меня. — Она говорит, что ты плохо меня одела. И что я мало кушаю. И что папа похудел, потому что ты его не кормишь.
Я прикусила губу. Вот так. Ребёнок в пять лет уже всё замечает. Уже анализирует. Уже боится собственной бабушки.
— Баба Надя просто волнуется, — сказала я как можно спокойнее. — Иди умойся, малыш.
Алиса убежала в ванную, а я вернулась в зал. Дима сидел на диване и смотрел в пол. Подарочная коробка так и стояла на столике. Розовый бантик теперь казался мне насмешкой.
— Дим, — сказала я. — Давай поговорим спокойно.
— О чём?
— О деньгах. Ты знаешь наше положение. Мы только что закрыли кредит за твою машину. Мы платим за садик. У нас ипотека. Золотые серьги — это от двадцати тысяч. У нас нет двадцати тысяч.
— Надо было в долг взять.
— В долг? — я не поверила своим ушам. — Ты предлагаешь залезть в долги ради подарка твоей матери, которая всё равно скажет, что мы жлобы?
— Она не скажет.
— Она всегда говорит.
Дима поднял на меня глаза. В них была тоска.
— Лен, она моя мать. Ей шестьдесят лет. Сколько ей осталось? Пусть порадуется.
— А я? — спросила я. — Я твоя жена. Нам с тобой ещё жить. Нам дочку растить. Почему мы должны влезать в долги ради того, чтобы твоя мать на один день почувствовала себя королевой, а потом полгода рассказывала соседям, какие мы молодцы?
— Ты не понимаешь.
— Чего я не понимаю?
— Ты выросла в нормальной семье. У тебя мать адекватная. А у меня… — Он махнул рукой. — Ладно. Давай уже собираться. Поедем, отдадим твои серёжки.
Он встал и вышел из комнаты, даже не взглянув на коробку.
Я осталась одна. Села на диван, взяла в руки телефон, посмотрела на чек. Полторы тысячи рублей. Красивые серёжки, качественная работа, упаковка — всё как в дорогом магазине. Я думала, свекрови понравится. Я правда старалась.
Зря.
На кухне загремела посуда — Дима ставил чайник. Из ванной доносилось пение Алисы. За окном шумел город. Обычное воскресное утро в обычной семье. Только внутри у меня всё дрожало, потому что я знала: сегодня будет скандал. Я чувствовала это кожей.
Я подошла к шкафу, достала свою сумку, переложила туда документы. На всякий случай. Свидетельство о рождении Алисы, паспорт, свидетельство о браке. И отдельно, в потайной кармашек, — бумаги на квартиру. Мало ли что.
— Мама, я готова!
Алиса выбежала из ванной, чистая, румяная, с мокрыми волосами. Я улыбнулась ей и погладила по голове.
— Умница. Иди завтракать.
— А баба Надя правда не будет ругаться?
Я присела перед ней на корточки и посмотрела в глаза.
— Алиса, слушай меня внимательно. Что бы ни случилось сегодня, что бы ни говорила бабушка, ты ничего не бойся. Ты со мной. Я тебя в обиду не дам. Никому.
— Даже бабе Наде?
— Даже ей.
Алиса улыбнулась и убежала на кухню.
А я осталась стоять посреди комнаты, глядя на розовый бантик, и думала: почему всё так сложно? Почему нельзя просто жить, радоваться, дарить подарки и не бояться, что тебя унизят при всех?
Ответа не было. И не предвиделось.
Пока Алиса завтракала, я пыталась привести себя в порядок. Трясущимися руками наносила тональный крем, подводила глаза и думала только об одном: как пережить этот день.
Дима сидел на кухне и молча пил чай. Он даже не смотрел в мою сторону. Обиделся. Или злился. С ним вечно не поймёшь. Я знала одно: когда дело касается его матери, он становится чужим человеком. Тем, кого я не знаю и не понимаю.
— Папа, а ты поедешь с нами? — спросила Алиса, уплетая кашу.
— Поеду, — буркнул Дима.
— А ты будешь с мамой ругаться?
Он поднял голову и посмотрел на дочь. Взгляд его смягчился.
— Не будем, зайка. Мы уже всё выяснили.
Я усмехнулась про себя. Выяснили. Как же.
— А баба Надя нам обрадуется?
— Конечно, обрадуется. У неё же праздник.
— А подарок ей понравится?
Дима промолчал. Я поставила чашку с кофе на стол громче, чем следовало, и вышла из кухни.
Надо было одеваться. Я открыла шкаф и долго смотрела на свои платья. Что надеть, чтобы выглядеть достойно, но не вызывающе? Чтобы свекровь не сказала, что я «вырядилась как на панель»? Я выбрала тёмно-синее, строгое, с длинным рукавом. Скромно и прилично.
Пока я одевалась, в голову лезли мысли. Вся эта история с подарком — это ведь только верхушка айсберга. Чтобы понять, почему я боялась этого дня как огня, надо знать, что происходило раньше.
Я вышла замуж пять лет назад. По уши влюблённая, глупая, наивная. Дима казался мне идеальным мужчиной: сильный, надёжный, красивый. А ещё он был безумно предан своей матери. Тогда я считала это достоинством. Мол, хороший сын — будет хорошим мужем. Как же я ошибалась.
Надежда Петровна приехала знакомиться со мной через неделю после того, как мы объявили о помолвке. Приехала без предупреждения, с двумя огромными сумками и с таким видом, будто делает мне одолжение. Я тогда жила в однокомнатной квартире, которую снимала. У меня был ремонт, чистота, порядок. Свекровь обошла все углы, заглянула в холодильник, пощупала шторы и выдала вердикт:
— Бедно живёшь. И холодильник пустой. Чем ты моего сына кормить собралась?
Я растерялась. Начала объяснять, что я работаю, что продукты покупаю каждый день свежие, что не вижу смысла забивать холодильник на неделю вперёд. Она слушала и качала головой. Потом посмотрела на мои руки и спросила:
— А почему ногти накрашены? Кто ж замуж выходит с такими ногтями? Это ж только мужиков пугать.
Я тогда чуть не расплакалась. А Дима стоял рядом и молчал. Просто стоял и молчал.
Свадьбу мы играли скромную, потому что денег не было. Надежда Петровна этот факт нам припоминает до сих пор. Мол, я у неё сына украла и даже гулянку нормальную не организовала. А то, что они с отцом Димы ни копейки не дали, она почему-то забывает.
Отец Димы, царствие ему небесное, был хорошим человеком. Тихим, работящим, никогда не лез в чужие дела. Я его мало знала — он умер через год после нашей свадьбы. Инфаркт. Скорую ждали сорок минут, не довезли. Надежда Петровна тогда убивалась, конечно, но как-то странно. Вроде и плакала, а вроде и причитала больше о том, что теперь одна осталась, что пенсия маленькая, что жить не на что.
Дима после смерти отца места себе не находил. А я осталась с ним и с его горем. И со свекровью, которая вдруг решила, что теперь она — главный человек в нашей семье.
— Ты, Лена, должна понимать, — говорила она мне, когда мы приехали с похорон. — Дима теперь за меня отвечает. Я одна, старая, больная. Если вы меня бросите, я пропаду.
Никто её бросать не собирался. Но она создала эту легенду и живёт в ней до сих пор.
— Мам, ты чего застыла? — Алиса дёрнула меня за рукав.
Я вздрогнула и вернулась в реальность. Стою посреди комнаты в одном платье, с расчёской в руках, и смотрю в одну точку.
— Всё хорошо, доченька. Сейчас соберусь, и поедем.
Я быстро доплела косу, нанесла помаду — неяркую, бежевую, чтоб опять не придрались — и вышла в коридор. Дима уже ждал там с ключами в руках. Он надел костюм, причесался, даже побрился. Выглядел торжественно и строго.
— Готова? — спросил он, не глядя на меня.
— Готова.
— Алиса, обувайся.
Мы вышли из дома. Лифт ехал медленно, как назло. Я сжимала в руках подарочный пакет с коробкой и сумку с документами. Дима нёс торт, который мы купили вчера в хорошей кондитерской. Три килограмма, шоколадный, с кремовыми розами. Между прочим, тоже денег стоил.
— Мам, а там будут другие дети? — спросила Алиса, когда мы сели в машину.
— Нет, зайка. Там будут только взрослые. Ты будешь одна маленькая.
— А с кем я буду играть?
— Ты посидишь с нами. Посмотришь, как бабушка подарки принимает. Покушаешь вкусного.
— А если мне скучно станет?
Я обернулась к ней и улыбнулась.
— Если станет скучно, подойдёшь ко мне. Я тебя развлеку.
Дима завёл машину, и мы выехали со двора. За окном мелькали дома, деревья, остановки. Воскресный город жил своей жизнью. Кто-то шёл в парк, кто-то нёс продукты из магазина, кто-то просто гулял с собакой. Обычный выходной. Не то что у нас.
— А где будет праздник? — спросила Алиса.
— В кафе, — ответил Дима. — «Уют» называется. Там недалеко от бабушкиного дома.
— Я там была?
— Была. В прошлом году, когда тётя Зина приезжала.
Тётя Зина. Сестра Надежды Петровны. Это отдельная песня.
Зинаида Петровна — женщина с характером ещё более скверным, чем у моей свекрови. Она всегда была «удачливой» сестрой. Лет тридцать назад она вышла замуж за военного, дядю Толю, и уехала в область. Жили они в военном городке, потом получили квартиру в райцентре. Дядя Толя дослужился до майора, вышел на пенсию, и теперь они с тётей Зиной мнят себя чуть ли не столичной элитой.
Тётя Зина носит дорогие платья, красит губы ярко-красной помадой и разговаривает с нами снисходительно. Она всегда знает, как надо жить, как воспитывать детей, как тратить деньги. И она обожает подчёркивать, что у них с дядей Толей всё есть, а у нас — вечные проблемы.
— Ой, Леночка, ты опять в этом платье? — обычно говорит она при встрече. — А я тебе советовала к хорошей портнихе сходить. У нас в городе есть мастерица — закачаешься.
Или:
— Дима, ты бы сменил работу. Что это за автосервис? Грязь, масло, мужики. Пошёл бы в охрану, как Толя. У него и пенсия хорошая, и уважение.
Дима на такие слова не обижается. Он вообще редко обижается на родню. А меня бесит.
Особенно бесит, когда они начинают учить меня, как воспитывать Алису.
— Ребёнок должен слушаться старших, — вещает тётя Зина. — А ты ей всё позволяешь. Вырастет эгоисткой.
Алиса при этом просто сидит и рисует. Никому не мешает. Но тёте Зине надо же что-то сказать.
Дядя Толя обычно молчит. Он вообще немногословный мужик. Сидит, кивает, иногда вставляет «да, Зина, правильно». Но я замечала, как он иногда смотрит на свою жену. Не с любовью. С усталостью. Наверное, ему тоже несладко живётся.
— Приехали, — сказал Дима, сворачивая во дворы.
Кафе «Уют» оказалось обычной столовой с претензией на ресторан. Стеклянная дверь, пластиковые цветы на окнах, вывеска с поваром, который улыбается. Внутри, наверное, тоже всё скромно, но свекрови нравится. Она тут каждый год отмечает дни рождения.
Мы припарковались. Дима выключил двигатель и повернулся ко мне.
— Лен, давай без сцен. Ладно?
— Это ты мне говоришь?
— Я говорю: давай без скандалов. Мама пожилая, нервная. Если что не так — промолчи. Ради меня.
Я посмотрела на него. Красивое лицо, родное. И такое чужое сейчас.
— Дима, я никогда не начинаю первой. Ты знаешь.
— Знаю. Но ты можешь промолчать, когда она начинает.
— А если она начнёт при детях?
Он вздохнул.
— Постарайся сдержаться. Пожалуйста.
Алиса сзади заёрзала.
— Мам, мы выходим?
— Выходим, доченька.
Я взяла пакет с подарком, сумку с документами, торт. Дима открыл дверь кафе, и мы вошли.
Внутри пахло жареным мясом и дешёвым освежителем. Столы были сдвинуты в один длинный ряд, накрыты белыми скатертями. На скатертях — пятна от прошлых застолий, но свекровь их, видимо, не замечает. Или делает вид, что не замечает.
Гостей пока не было. Только Надежда Петровна стояла у стола и раскладывала салфетки. Увидев нас, она расплылась в улыбке.
— Димочка! Сыночек! Приехали!
Она бросилась к нему и обняла. Меня даже не поцеловала, просто кивнула.
— Здравствуйте, Надежда Петровна, — сказала я.
— Здравствуй, Лена. — Она перевела взгляд на Алису. — А это кто? Внучка моя? Ой, какая ты сегодня красивая! Дай бабушке поцеловать.
Алиса чмокнула её в щёку и спряталась за мою ногу.
— Чего прячешься? — нахмурилась свекровь. — Иди сюда. Дай я на тебя посмотрю. Что это на тебе надето? Лена, это что за платье? Опять синтетика? Ребёнку же жарко будет.
— Это хлопок, Надежда Петровна. Лёгкий.
— Хлопок, хлопок... — проворчала она. — Ладно. Помогайте стол накрывать. Скоро гости подойдут.
Дима поставил торт на свободное место. Я положила пакет с подарком на отдельный стул.
— Это что? — спросила свекровь, кивая на пакет.
— Подарок, мам, — ответил Дима. — Потом откроешь, при всех.
— При всех так при всех. — Она усмехнулась. — Надеюсь, не ерунду какую купили.
Я сжала зубы и промолчала. Дима виновато посмотрел на меня.
Мы начали раскладывать салфетки, расставлять тарелки. Через полчаса стали подходить гости. Сначала соседка тётя Клава с мужем — пожилая пара, которая вечно молчит и только кивает. Потом троюродные племянники, которых я видела раз в жизни. И наконец — парадный вход.
— А вот и мы! — раздался громкий голос.
Я обернулась. В дверях стояла тётя Зина. В ярко-красном платье, с высокой причёской и огромными серьгами, которые сверкали так, что глаза резало. Рядом с ней — дядя Толя в строгом костюме, при галстуке, с медалями на пиджаке. С медалями, Карл! На день рождения в кафе.
— Наденька! С юбилеем! — тётя Зина расцеловала сестру и вручила ей огромный конверт. — Это тебе, дорогая, на мечту. Купи себе что-нибудь эдакое, а то твои вон, — она кивнула в нашу сторону, — вечно тебе какую-то ерунду дарят.
Я замерла с салфеткой в руке.
Надежда Петровна расцвела, взяла конверт, повертела его в руках и положила на самое видное место — рядом со своей рюмкой.
— Спасибо, Зиночка. Спасибо, Толя. Садитесь, гости дорогие.
Дядя Толя пожал руку Диме, кивнул мне и сел за стол. А тётя Зина подошла к Алисе.
— Ой, а это кто? Внучка? Как выросла! А ну-ка повернись. Красивое платье. Сама выбирала?
— Мама выбрала, — тихо сказала Алиса.
— Мама? — тётя Зина подняла бровь и посмотрела на меня. — Лена, ты всё ещё сама ей платья покупаешь? Я же тебе говорила, есть хороший магазин для детей. У нас в городе. Там качество, там фасоны. А это же дешёвка.
— Это не дешёвка, — сказала я ровно. — Это нормальный магазин.
— Ну-ну, — тётя Зина похлопала меня по плечу и отошла к столу.
Я смотрела на неё и думала: вот она, настоящая семейка. Две сестры — два сапога пара. Одна учит жить громко, другая — исподтишка. И обе уверены, что имеют на это право.
Дима подошёл ко мне и тихо сказал:
— Не обращай внимания. Она просто дура.
— Я знаю, — ответила я. — Но это не значит, что я должна это терпеть.
— Лена, прошу тебя.
— Я молчу.
Я молчала. Стояла у стола, раскладывала салфетки и молчала. Алиса прижималась к моей ноге, и я гладила её по голове, чувствуя, как внутри закипает холодная злость.
Гости всё прибывали. Стол наполнялся людьми, салатами, бутылками. Надежда Петровна сияла. Тётя Зина рассказывала, как они добирались, какие пробки, какой у них новый телевизор. Дядя Толя молча наливал себе минералку.
Я смотрела на часы. До тостов оставалось минут двадцать. Сердце колотилось где-то в горле.
— Мам, — шёпотом спросила Алиса. — А когда мы поедем домой?
— Скоро, доченька. Очень скоро.
Я врала. Я знала, что скоро начнётся самое страшное. И остановить это уже нельзя.
Тосты начались ровно в три часа.
Надежда Петровна сидела во главе стола, как королева на троне. На ней было новое платье — бордовое, с блёстками, которое она купила специально к юбилею. Волосы уложены, губы накрашены, на щеках румянец. Выглядела она лет на пятьдесят, честно говоря. Но я знала: за этим парадным фасадом прячется та самая женщина, которая вчера звонила Диме и полчаса жаловалась, что мы её бросили, что она никому не нужна, что помирать будет одна.
Первый тост поднял дядя Толя. Он встал, поправил пиджак с медалями, откашлялся и заговорил громко, как на собрании:
— Дорогая Надежда! От лица нашей семьи и от себя лично хочу поздравить тебя с юбилеем! Шестьдесят лет — это не возраст, это мудрость. Ты вырастила замечательного сына, ты всегда была для нас примером. Желаем тебе здоровья, счастья и долгих лет жизни. Горько!
Все зааплодировали. Тётя Зина подхватила:
— Горько! Горько!
Надежда Петровна смущённо улыбнулась, махнула рукой и чокнулась с сестрой. Выпили. Я пригубила вино — мне надо было сохранять трезвую голову.
Дима сидел рядом со мной и мял в руках салфетку. Я видела, как он нервничает. Каждые пять минут он поглядывал на мать, потом на меня, потом на пакет с подарком, который стоял на соседнем стуле.
— Расслабься, — шепнула я ему. — Всё будет хорошо.
— Ага, — ответил он, но не расслабился.
Алиса сидела с другой стороны от меня и ковыряла вилкой салат. Ей было скучно. Взрослые разговаривали о своём, пили, смеялись, а она просто сидела и ждала, когда можно будет уйти.
— Мам, а можно мне планшет? — спросила она тихо.
— Не сейчас, доченька. Посиди ещё немного.
— Я хочу домой.
— Скоро поедем.
Я погладила её по голове и в этот момент поймала взгляд тёти Зины. Она смотрела на нас с лёгкой усмешкой.
— Леночка, а что это ребёнок за столом скучает? — громко спросила она. — Ты бы развлекла её. Или у вас не принято детьми заниматься?
— Принято, — ответила я спокойно. — Просто здесь нет других детей, Алисе не с кем играть.
— А ты поиграй с ней. Или отвлеки. А то сидит как бука.
— Зина, не лезь, — вдруг сказал дядя Толя. — Ребёнок не мешает.
Тётя Зина поджала губы, но промолчала. Я удивлённо посмотрела на дядю Толю. Он редко вступался за кого-то. Видимо, даже ему надоели эти вечные придирки.
Надежда Петровна налила себе ещё вина и повернулась к соседке тёте Клаве:
— А помнишь, Клава, как мы с покойным мужем эту квартиру получали? Трудно было, ой трудно. А теперь вот дети выросли, внучка пошла. И слава богу.
— Слава богу, — закивала тётя Клава.
— Только невестка у меня, — свекровь понизила голос, но я всё равно услышала, — невестка нерадивая. Ребёнка запустила, мужа не кормит. Вон Дима какой худой.
Я сжала вилку так, что костяшки побелели.
— Мам, — тихо сказал Дима. — Не надо.
— Чего не надо? Я правду говорю. — Надежда Петровна повысила голос. — Я мать, я имею право. Лена, ты бы хоть борща сварила, что ли. А то всё полуфабрикаты да макароны.
— Я варю, — ответила я. — Каждый день варю.
— А чего Дима тогда такой тощий?
— Генетика, наверное.
За столом повисла тишина. Кто-то кашлянул. Тётя Зина с интересом переводила взгляд с меня на сестру.
— Ты что мне грубишь? — Надежда Петровна отставила рюмку. — Я тебе по-матерински, а ты…
— Я не грублю, — сказала я. — Я просто ответила на вопрос.
— Ладно, ладно, — вмешался дядя Толя. — Давайте выпьем за здоровье. Надя, наливай.
Конфликт временно затушили. Но осадок остался. Я чувствовала, как дрожит рука, и поставила вилку. Дима под столом сжал мою ладонь. Я отдёрнула руку.
— Не трогай меня, — шепнула я.
— Лена…
— Я сказала, не трогай.
Алиса посмотрела на нас и нахмурилась. Она всё понимала. Дети вообще всё понимают, даже когда молчат.
Прошло ещё полчаса. Гости наелись, напились, разговорились. Тётя Зина рассказывала про свой ремонт, про новую кухню, про то, какие у них дорогие обои. Надежда Петровна слушала и завидовала — это было написано у неё на лице.
— А вы когда ремонт сделаете? — спросила тётя Зина, обращаясь к нам. — У вас же квартира старая, наверное, уже всё облезло.
— Нормальная квартира, — ответил Дима. — Мы недавно косметику делали.
— Косметику, — хмыкнула тётя Зина. — Это не ремонт. Вот у нас Толя всё своими руками сделал. И плитку положил, и обои поклеил. А вы, молодёжь, совсем рук не имеете.
— Имеем, — сказала я. — Просто работаем много.
— Работаете, — вмешалась свекровь. — А чего работаете? Дима в автосервисе, ты в бухгалтерии. Копейки получаете. А могли бы нормально устроиться, если б головой думали.
— Мам, хватит, — устало сказал Дима.
— Чего хватит? Я правду говорю. Вон Зина с Толей как живут. А вы? Всю жизнь в долгах.
— Мы ипотеку платим, — напомнила я.
— Ипотеку! — свекровь всплеснула руками. — А кто вам первоначальный взнос давал? Я! Я, между прочим, деньги от покойного мужа на это дело отдала! А вы мне спасибо не сказали.
Я замерла.
— Как это — вы дали? — спросила я медленно. — Нам Дима сказал, что это накопления его отца.
— А отец копил, а я отдала! — свекровь стукнула кулаком по столу. — Мои это деньги! Я разрешила!
— То есть деньги были, но вы их просто отдали? — уточнила я. — Без расписок, без договоров?
— А какие расписки? Я материнские! — Надежда Петровна покраснела. — Ты что, не веришь мне?
— Я просто хочу понять.
— Чего тут понимать? Я дала деньги, вы купили квартиру. И теперь живёте в моей квартире! Можно сказать, на мои деньги!
За столом стало тихо. Даже тётя Зина притихла. Алиса заёрзала на стуле.
— Бабушка, а зачем ты кричишь? — спросила она тоненьким голоском.
— Не лезь, — отмахнулась свекровь. — Взрослые разговаривают.
— Но ты кричишь на маму.
— Я не кричу, я объясняю.
Я положила руку на плечо дочери.
— Алиса, всё хорошо. Бабушка просто волнуется.
— Я не волнуюсь, я правду говорю! — Надежда Петровна встала. — Вы на мои деньги живёте, а мне бижутерию дарите!
Дима побелел. Он понял, к чему всё идёт.
— Мам, давай потом. Не при всех.
— При всех! — закричала свекровь. — Пусть все знают, какие вы! Я ждала, думала, золото подарят. А они — стразы!
Она схватила пакет с подарком, вытряхнула коробку на стол. Розовая ленточка отлетела в сторону, крышка упала. Серёжки выкатились на скатерть и замерли, сверкая фианитами в свете ламп.
— Вот! — свекровь ткнула в них пальцем. — Полюбуйтесь! Это мне невестка подарила! Стыдоба!
Алиса всхлипнула. Я прижала её к себе.
— Надежда Петровна, вы не правы, — сказала я громко. — Это хорошие серёжки. Качественные. И я их выбирала от души.
— От души? — она расхохоталась. — Да ты надо мной посмеяться решила! Думаешь, я старая, ничего не понимаю? Я в ювелирных разбираюсь! У моей сестры золото, у всех нормальных людей золото, а у меня — бижутерия!
— У твоей сестры, — вставила тётя Зина, довольно улыбаясь, — серёжки за сорок тысяч. Подарок мужа.
— Слышишь? — свекровь ткнула в меня пальцем. — Сорок тысяч! А твои — полторы!
— Откуда вы знаете цену? — спросила я.
— Дима сказал! Он мне чек показал! Сын от меня ничего не скрывает!
Я медленно повернулась к мужу. Он сидел, вжав голову в плечи, и смотрел в тарелку.
— Дима, — сказала я тихо. — Ты показал матери чек?
— Лен, я не хотел… она спросила… я просто…
— Ты показал ей чек.
Он молчал. Это было хуже любого ответа.
— Зачем? — спросила я. — Зачем ты это сделал?
— Я не думал, что так выйдет…
— Ты никогда не думаешь.
Я встала. Алиса вцепилась в мою руку.
— Мама, не уходи, — прошептала она.
— Я не ухожу, доченька. Я просто хочу, чтобы все здесь поняли одну вещь.
Я повернулась к свекрови. Она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на меня с победным видом.
— Надежда Петровна, вы правы. Серёжки стоят полторы тысячи. Потому что у нас нет сорока тысяч на золото. У нас ипотека, кредит за машину, садик, коммуналка. Мы еле концы с концами сводим. И да, ваш сын два года сидел без работы, и я его кормила. И да, ваша внучка носит платья из дешёвого магазина. Но мы не жалуемся. Мы работаем. Мы тянем.
— А я не тяну? — взвизгнула свекровь. — Я всю жизнь горбатилась!
— Я не спорю. Но я не обязана влезать в долги, чтобы сделать вам подарок, который вы всё равно обольёте грязью.
— Как ты смеешь!
— Смею. Потому что это правда.
За столом стояла мёртвая тишина. Тётя Зина открыла рот и забыла его закрыть. Дядя Толя смотрел в стол. Соседи отводили глаза.
Дима поднял голову и посмотрел на меня.
— Лена, сядь, — сказал он тихо.
— Нет.
— Сядь, пожалуйста.
— Дима, твоя мать только что при всех унизила меня. А ты молчишь. Ты всегда молчишь.
— Я не молчу.
— Ты молчишь. Ты боишься её. Ты боишься сказать ей хоть слово поперёк. А я — твоя жена — должна терпеть всё это ради чего? Ради того, чтобы ты продолжал бояться?
— Лена, хватит.
— Нет, это вы хватили, — вдруг подала голос тётя Клава. — Надежда, ты действительно перегнула. Девушка старалась, подарок выбирала. А ты при всех позоришь.
— Молчи, Клава! Не лезь!
— А чего не лезть? Я сорок лет замужем, у меня тоже свекровь была. Знаю, каково это. Невестку жалеть надо, а не пилить.
Надежда Петровна побагровела.
— Ты мою невестку защищаешь? Ты? Чужая женщина?
— Я справедливость защищаю, — отрезала тётя Клава.
Алиса заплакала в голос. Я присела на корточки и обняла её.
— Тише, тихо, малыш. Всё хорошо. Мы сейчас уйдём.
— Я хочу домой, — рыдала она. — Я хочу к папе.
Папа сидел за столом и смотрел на нас. В его глазах было столько боли, что у меня сердце сжалось. Но я не могла подойти. Не могла. Потому что если бы я подошла, я бы простила. А прощать было нельзя.
— Идём, доченька.
Я взяла её за руку и повела к выходу. Сумка с документами висела на плече. Подарок остался лежать на столе — рассыпанные серёжки, разорванная упаковка, розовый бантик на полу.
— Лена, постой! — крикнул Дима.
Я не обернулась.
Мы вышли на улицу. Весенний воздух ударил в лицо. Алиса всё ещё всхлипывала, прижимаясь к моей ноге.
— Мама, а папа придёт?
— Не знаю, доченька.
— А баба Надя злая?
— Очень злая.
— А мы к ней ещё поедем?
— Никогда.
Я достала телефон и набрала сообщение подруге Свете: "Ты где? Мы в кафе "Уют". Забери нас, пожалуйста. Подробности потом".
Через минуту пришёл ответ: "Еду. Держись".
Я убрала телефон и посмотрела на небо. Солнце светило, щебетали птицы, где-то лаяла собака. Обычный день. Обычный воскресный день, который перевернул всю мою жизнь.
— Мама, а мы теперь одни?
— Нет, малыш. Мы вместе. А это главное.
Алиса шмыгнула носом и кивнула.
Мы стояли на крыльце кафе и ждали. За стеклом гремела музыка, слышались голоса. Там продолжался праздник, которого больше не существовало для нас.
Дверь открылась. Вышел дядя Толя.
— Лена, — сказал он тихо. — Ты извини их. Обе дуры.
Я покачала головой.
— Не надо извиняться, дядя Толя. Это не ваша вина.
— Моя. Молчал, когда надо было вступиться. — Он вздохнул. — Держись. Если что — обращайся.
Он протянул мне визитку. Я взяла, не глядя.
— Спасибо.
Дядя Толя кивнул и вернулся внутрь.
Через десять минут подъехала Света на своей старой "Ладе".
— Садитесь, — сказала она. — Рассказывайте.
Мы сели в машину. Алиса прижалась ко мне и сразу задремала. Света тронулась с места.
— Ну? — спросила она.
— Потом, — ответила я. — Дай мне просто доехать до дома.
Она кивнула и включила радио. Играла какая-то спокойная мелодия. За окном проплывали дома, деревья, люди. Обычная жизнь. А у меня внутри всё горело огнём.
Я знала: это ещё не конец. Это только начало.
Света довезла нас до дома за двадцать минут. Всю дорогу она молчала, только изредка поглядывала на меня в зеркало заднего вида. Алиса спала у меня на коленях, уткнувшись носом в куртку. Я смотрела в окно и пыталась унять дрожь в руках.
— Лен, — наконец сказала Света, когда мы припарковались во дворе. — Может, мне зайти? Посидеть с вами? Чай попьём.
— Не надо, Свет. Я сама.
— Ты уверена?
— Да. Спасибо тебе большое.
— Звони, если что. В любое время.
Я кивнула, осторожно разбудила Алису и вышла из машины. Подруга посигналила на прощание и уехала. А мы с дочкой поплелись к подъезду.
Лифт не работал — в нашем доме это обычное дело. Пришлось идти пешком на четвёртый этаж. Алиса поднималась медленно, держась за перила и шмыгая носом.
— Мам, а папа скоро придёт?
— Не знаю, солнышко.
— А он будет с нами жить?
Я остановилась на лестничной площадке и присела перед ней на корточки.
— Алиса, послушай меня. Что бы ни случилось, папа тебя любит. И я тебя люблю. Мы всегда будем рядом с тобой. Даже если не вместе.
Она смотрела на меня своими огромными серыми глазами, и в них было столько боли, что у меня сердце разрывалось.
— Ты с папой разведёшься?
— Я не знаю, малыш. Правда не знаю. Но это не твоя вина. Ты здесь ни при чём. Ты у нас самая хорошая, самая любимая. Помни это.
— Помню, — прошептала она и обняла меня за шею.
Мы постояли так минуту, а потом я открыла дверь ключом, и мы вошли в квартиру. Тишина. Пустота. Только часы тикают на стене в прихожей.
— Иди умойся, доченька. Я пока чайник поставлю.
Алиса послушно поплелась в ванную, а я прошла на кухню. Поставила чайник, села на табуретку и уставилась в одну точку. В голове было пусто. Ни мыслей, ни чувств. Одна сплошная усталость.
Чайник закипел. Я заварила чай, налила две кружки, достала печенье. Пришла Алиса, забралась на стул и взяла в руки кружку.
— Мам, а почему баба Надя такая злая?
— Потому что она несчастная, доченька.
— А почему она несчастная?
— Потому что она не умеет радоваться за других. Она думает только о себе.
— А папа её боится?
Я задумалась. Как объяснить ребёнку то, чего я сама до конца не понимаю?
— Папа её не боится. Просто он привык её слушаться. С детства привык.
— А меня ты научишь не слушаться злых людей?
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Научу. Обязательно научу.
Мы пили чай и молчали. За окном темнело. Где-то в городе гремела музыка, смеялись люди. А у нас было тихо и пусто, хотя мы были вдвоём.
Ровно в восемь вечера в дверь позвонили.
Я вздрогнула. Алиса подняла голову.
— Это папа, — сказала она.
— Сиди здесь, — ответила я. — Я открою.
Я пошла в прихожую, посмотрела в глазок. На лестничной клетке стоял Дима. Один. Осунувшийся, бледный, с красными глазами.
Я открыла дверь.
— Заходи, — сказала я без приветствия.
Он вошёл, снял куртку, повесил на крючок. Посмотрел на меня.
— Алиса где?
— На кухне.
— Можно я к ней зайду?
— Зайди.
Он прошёл на кухню. Я слышала, как он говорит с дочкой, как она спрашивает, почему он такой грустный, как он отвечает, что всё хорошо. Потом Алиса вышла из кухни и подошла ко мне.
— Мам, папа говорит, что хочет с тобой поговорить. Я пойду в свою комнату, можно?
— Иди, доченька.
Она ушла, а я вернулась на кухню. Дима сидел на том же месте, где только что сидела Алиса. Перед ним стояла нетронутая кружка с чаем.
— Лена, — начал он.
— Не надо, — перебила я. — Давай сразу к делу. Ты зачем пришёл?
— Как зачем? Вы моя семья.
— А час назад у тебя была другая семья. Там, в кафе. За столом с мамой и тётей Зиной.
— Лена, ну что ты начинаешь?
— Я не начинаю. Я продолжаю. Ты хотел поговорить? Давай поговорим. Только честно. Без соплей и обещаний.
Он вздохнул и закрыл лицо руками.
— Я не знаю, что мне делать.
— Это я уже поняла.
— Она моя мать. Я не могу просто взять и перестать её любить.
— Я не прошу тебя перестать её любить. Я прошу тебя защитить меня от неё.
— Она старая. У неё характер тяжёлый.
— Дима, ей шестьдесят, а не девяносто. Она здорова, активна и прекрасно знает, что делает. Она специально унижала меня при всех. Специально. Чтобы показать, кто главный.
— Она не специально.
— Ах, не специально? Тогда почему она при всех сказала про деньги на квартиру?
Дима дёрнулся, как от удара.
— Прости, — прошептал он.
— За что? За то, что мать ляпнула? Или за то, что ты мне врал?
— Я не врал.
— А что ты делал? Ты сказал мне, что первоначальный взнос — это накопления твоего отца. Что он копил нам десять лет. А сегодня выяснилось, что это деньги твоей матери.
— Это деньги отца. Просто мама ими распоряжалась.
— Какая разница? Ты сказал, что это наследство. Что отец хотел нам помочь. А выходит, что мать твоя до сих пор считает, что квартира её.
— Она не считает.
— Дима, она сказала: «Вы живёте в моей квартире». Я слышала своими ушами.
Он замолчал. Смотрел в пол и молчал.
— Ответь мне только на один вопрос, — сказала я. — Ты показывал ей чек за серёжки?
— Показывал.
— Зачем?
— Она спросила, сколько мы потратили на подарок. Я сказал.
— Ты мог соврать. Мог сказать, что дорого. Мог вообще не отвечать. Но ты показал чек. Ты специально?
— Нет! — он поднял голову. — Я просто… я не подумал.
— Ты никогда не думаешь. Ты просто делаешь то, что она хочет. Ты даже не замечаешь этого.
— Лена, я люблю тебя.
— Я знаю. Но этого недостаточно.
Он встал и подошёл ко мне. Хотел обнять, но я отстранилась.
— Не надо.
— Лена, пожалуйста. Дай мне шанс всё исправить.
— Как?
— Я поговорю с мамой. Объясню ей.
— Объяснишь что? Что я хорошая? Что меня нельзя унижать? Дима, она это знает. Она просто не хочет меня принимать.
— Я заставлю её.
— Ты не сможешь. Ты боишься её.
— Я не боюсь.
— Боишься. Я вижу. Когда она звонит, у тебя руки трясутся. Когда она начинает кричать, ты замолкаешь и смотришь в пол. Ты взрослый мужик, а ведёшь себя как нашкодивший мальчишка.
Он побледнел. Сел обратно на стул.
— Что мне делать? — спросил он тихо.
— Не знаю. Это ты должен решить. Ты или с нами, или с ней. Третьего не дано.
— А если я выберу вас? Что тогда?
— Тогда ты идёшь к психологу. Учишься говорить матери «нет». Перестаёшь отчитываться перед ней за каждый чек. И мы вместе ищем выход из этой ситуации.
— А если я не справлюсь?
— Тогда мы разведёмся.
Он посмотрел на меня с ужасом.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я не хочу, чтобы моя дочь росла в такой атмосфере. Чтобы она видела, как её бабушка унижает мать, а отец молчит. Чтобы она думала, что это нормально. Я хочу, чтобы Алиса знала: себя надо уважать. И не позволять никому себя унижать. Даже родственникам.
Дима молчал долго. Минуту, две, пять. Я не мешала. Сидела и смотрела на него.
— Я попробую, — наконец сказал он. — Я правда попробую.
— Этого мало, Дима. Надо не пробовать, а делать.
— Я буду делать.
— Тогда с чего начнём?
Он поднял на меня глаза.
— Сейчас позвоню матери и скажу, что она была неправа.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас.
Он достал телефон. Я смотрела, как дрожат его пальцы, когда он набирал номер. Гудок, второй, третий.
— Алло, мам. Это я.
Из трубки донёсся визгливый голос свекрови. Я не разбирала слов, но интонацию узнала сразу. Она кричала.
— Мам, успокойся. Я звоню сказать, что ты была неправа.
Голос в трубке стал ещё громче.
— Нет, мам. Ты не права. Лена выбирала подарок от души. А ты устроила скандал при всех. Так нельзя.
Крик усилился. Дима поморщился и отодвинул трубку от уха.
— Мам, я не буду это обсуждать. Просто знай: мы твоя семья, но и Лена с Алисой — моя семья. И я не позволю их обижать.
В трубке что-то затрещало, а потом раздались короткие гудки. Она бросила трубку.
Дима посмотрел на меня.
— Всё, — сказал он. — Сказал.
— Сказал, — согласилась я. — Только поздно. Надо было раньше, при всех.
— Я исправлюсь.
— Посмотрим.
Я встала и подошла к окну. За стеклом горели огни соседних домов. Где-то там люди ужинали, смотрели телевизор, разговаривали. Обычная спокойная жизнь.
— Лена, — позвал Дима. — Ты простишь меня?
— Не знаю, Дима. Я очень устала. Давай сегодня спать. Завтра будет новый день.
Он кивнул и вышел из кухни.
Я осталась одна. Долго стояла у окна, глядя в темноту. А потом пошла проверять Алису.
Дочь спала. Свернулась калачиком, обняв плюшевого зайца. Я поправила одеяло, поцеловала её в лоб и вышла.
Дима уже лёг. Я легла рядом, на самый край кровати. Между нами было расстояние в полметра, но казалось — километры.
Я лежала и смотрела в потолок. В голове крутились слова свекрови: «Вы живёте в моей квартире!». И ещё: «Я дала деньги!».
Я встала, подошла к шкафу и достала документы на квартиру. Свидетельство о собственности. Два собственника — я и Дима. В равных долях. Ипотека оформлена на нас обоих. Платим мы.
Но если свекровь считает, что это её квартира, значит, она может попытаться что-то сделать. Подать в суд. Написать заявление. У неё характер такой — она просто так не отстанет.
Я посмотрела на мужа. Он спал. Или делал вид, что спит.
Я вернулась в кровать, но уснуть не могла. Лежала и думала. Вспоминала всё, что было за эти пять лет. Все скандалы, все унижения, все моменты, когда я молчала, потому что «она мать».
Больше я молчать не буду. Хватит.
Утром позвонила тётя Клава. Та самая соседка, которая вступилась за меня в кафе.
— Лена, — сказала она взволнованно. — Ты извини, что беспокою. Но я подумала, ты должна знать. Надежда Петровна тут после вашего ухода такое говорила...
— Что говорила? — спросила я.
— Грозилась, что квартиру у вас отсудит. Что она докажет, что это её деньги. Что вы мошенники.
— Понятно, — сказала я. — Спасибо, тёть Клава.
— Ты документы-то проверь, Лена. Мало ли. Она женщина упёртая, может и в суд подать.
— Проверю. Спасибо.
Я положила трубку и посмотрела на Диму. Он сидел за столом и завтракал. Алиса рядом рисовала.
— Дима, — сказала я. — Нам надо поговорить.
— Опять? — он поморщился.
— Да. И на этот раз серьёзно.
Я села напротив и положила на стол документы.
— Твоя мать собирается судиться с нами за квартиру.
Дима поперхнулся чаем.
Дима поперхнулся чаем. Закашлялся, схватился за грудь, и несколько секунд не мог вымолвить ни слова. Алиса подняла голову от рисунка и с тревогой посмотрела на отца.
— Папа, ты чего?
— Ничего, доченька, — прохрипел он. — Пить надо аккуратнее.
Я ждала. Сидела напротив и ждала, пока он придёт в себя. Алиса вернулась к рисованию, но я видела, что она прислушивается. Дети вообще всё слышат, даже когда делают вид, что заняты своими делами.
— Что значит — судиться? — спросил Дима тихо, чтобы не слышала дочь. — С чего ты взяла?
— Тётя Клава позвонила. Сказала, что твоя мать после нашего ухода такое говорила... Грозилась, что квартиру отсудит. Что докажет, что это её деньги.
Дима побледнел. Он вообще в последние сутки то бледнел, то краснел, как девочка-подросток.
— Мама не будет судиться. Она просто погорячилась.
— Ты уверен?
— Да. Она же не дура. Понимает, что ничего не докажет.
— А если докажет?
— Чем? Расписок нет. Договоров нет. Были деньги, и их отдали. Всё.
Я смотрела на него и видела, что он сам в это не верит. Он просто хочет верить. Потому что признать, что мать способна на такое, — значит признать, что вся его жизнь была ложью.
— Дима, — сказала я осторожно. — Твоя мать вчера при всех заявила, что квартира её. Она не просто погорячилась. Она так считает. И если она так считает, она будет действовать.
— Что ты предлагаешь? Идти к адвокату?
— Может быть.
— Лена, у нас нет денег на адвоката.
— А если она подаст в суд, у нас будут не только адвокаты, но и судебные издержки.
Он замолчал. Я видела, как в нём борется сыновний долг и здравый смысл. Сын говорил: мама не такая, она одумается, она просто вспылила. Здравый смысл молчал, потому что Дима привык его не слушать.
— Давай подождём, — наконец сказал он. — Может, обойдётся.
— Хорошо. Подождём.
Я не стала спорить. Бесполезно. Он должен сам увидеть. Сам понять. Иначе никак.
День прошёл в напряжённой тишине. Дима уехал на работу — у него была смена в автосервисе. Я осталась с Алисой. Мы гуляли во дворе, лепили куличики в песочнице, качались на качелях. Обычный выходной. Только внутри у меня всё дрожало.
Вечером, когда Алиса легла спать, я села за компьютер. Открыла браузер и начала искать информацию. Квартирные споры, раздел имущества, дарение, наследование. Я читала статьи, форумы, комментарии юристов. Чем больше читала, тем страшнее становилось.
Оказывается, даже без расписок можно доказать, что деньги были вложены. Если есть свидетели. Если есть переписка. Если есть хоть какие-то следы. А свидетелей у свекрови полно. Тётя Зина, соседи, дальние родственники. Они подтвердят всё, что она скажет.
Я закрыла ноутбук и долго сидела в темноте. Дима ещё не вернулся. Часы показывали одиннадцать. Я взяла телефон и набрала его номер.
— Ты где?
— На работе. Задерживаемся. Клиент приехал с проблемой.
— Когда будешь?
— Не знаю. Часа через два.
— Хорошо.
Я положила трубку и пошла на кухню. Налила себе чай, села у окна и стала смотреть на ночной город. Где-то там, в другом районе, живёт Надежда Петровна. Интересно, она спит или тоже не спит? Тоже думает, как бы нам насолить?
На следующий день позвонила тётя Зина.
Я удивилась, увидев её номер на экране. Мы никогда не общались напрямую. Только при встречах.
— Лена, здравствуй, — сказала она своим противным сладким голосом. — Не ожидала?
— Здравствуйте, Зинаида Петровна. Честно говоря, не ожидала.
— Я по делу. Надя мне всё рассказала. Про квартиру.
— Что именно рассказала?
— Что вы её обманули. Что она вам деньги давала, а вы её теперь выгоняете.
Я чуть не засмеялась. Выгоняем. Мы её даже в гости не зовём, не то что выгоняем.
— Зинаида Петровна, мы никого не выгоняем. Мы вообще не общаемся с вашей сестрой после того, что случилось.
— А зря. Надя мать Димы. Она имеет право.
— На что имеет право?
— На квартиру имеет право. Деньги вложила.
— Зинаида Петровна, у нас ипотека. Мы платим её пять лет. Квартира наша. По документам.
— А документы подделать можно, — хмыкнула она. — Я Наде сказала: иди к адвокату. Пусть разбираются.
— Пусть идёт, — ответила я спокойно. — Только пусть готовит доказательства. Расписки, договоры, переводы. Если нет ничего — ничего и не получит.
— А свидетели? Я свидетель. Я слышала, как она говорила, что деньги отдаёт.
— Вы слышали? При ком? Когда?
— При муже моём слышала. При Толе.
— А Толя подтвердит?
— Подтвердит.
— Хорошо, Зинаида Петровна. Спасибо, что предупредили. Я тоже пойду к адвокату. Посоветуюсь.
Она помолчала. Видимо, не ожидала такого спокойного ответа.
— Ты это... не горячись, — сказала она уже другим тоном. — Может, договоритесь как-то по-семейному.
— Конечно, — ответила я. — По-семейному. Как вчера за столом, да?
Она бросила трубку.
Я положила телефон и посмотрела на Диму. Он сидел на диване и смотрел телевизор, но я знала, что он слышал разговор.
— Слышал?
— Слышал.
— И что скажешь?
Он выключил телевизор и повернулся ко мне.
— Зина дура. Ничего она не докажет.
— А если не дура? Если они действительно пойдут к адвокату?
— Лена, ну что ты нагнетаешь?
— Я не нагнетаю. Я просто хочу быть готовой ко всему.
— К чему готовой? К суду? У нас нет денег на суды.
— Тогда давай думать, что делать.
Он встал и подошёл к окну. Стоял, смотрел на улицу. Я видела его напряжённую спину, сжатые кулаки.
— Я схожу к матери, — сказал он. — Поговорю.
— Сходи. Только без меня.
— Я один схожу.
— Хорошо.
Он оделся и ушёл. А я осталась ждать. Сидела на кухне, пила уже пятый чай и смотрела на часы. Прошёл час. Два. Три.
Дима вернулся поздно вечером. Я сразу поняла: разговор не задался. У него было такое лицо, будто он грузовик разгружал в одиночку.
— Ну? — спросила я.
— Она не хочет слушать. Говорит, что мы мошенники. Что я предатель. Что она лишит меня наследства.
— Какого наследства? У неё и наследства-то нет.
— У неё квартира есть. Двушка.
— Ну и что? Мы на неё не претендуем.
— Она говорит, что перепишет на Зину. Чтобы нам ничего не досталось.
Я усмехнулась.
— Дима, мне плевать на её квартиру. Мне наша нужна.
— Она говорит, что наша тоже её.
— А ты что?
— Я сказал, что это неправда.
— И она?
— Она закричала, что я тряпка, что ты меня окрутила, что я не мужик.
Я подошла к нему и обняла. Он вздрогнул, потом расслабился и уткнулся лицом мне в плечо.
— Тяжело, — прошептал он. — Очень тяжело.
— Знаю.
— Я люблю её. Она мать. Но она меня убивает.
— Знаю, Дима. Знаю.
Мы стояли так долго. А потом я отстранилась и посмотрела ему в глаза.
— Надо идти к юристу. Просто проконсультироваться. Чтобы знать, чего ждать.
— Хорошо. Иди. Я с тобой.
На следующий день мы нашли адвоката. Недорогого, молодого, но, как нам сказали, толкового. Он принял нас в маленьком кабинете на окраине города.
— Рассказывайте, — сказал он, усаживаясь за стол.
Я рассказала всё. Про свекровь, про скандал, про деньги на первоначальный взнос, про угрозы судом. Адвокат слушал внимательно, делал пометки в блокноте.
— Расписки есть? — спросил он.
— Нет.
— Договоры?
— Нет.
— Переводы по банку?
— Нет. Наличные.
— Свидетели?
— Есть. Сестра свекрови, соседи.
— Они видели передачу денег?
— Не знаю. Говорят, что слышали разговоры.
Адвокат покачал головой.
— Сложно, но не безнадёжно. Для вашей стороны. Если они подадут в суд, им придётся доказывать, что деньги были даны именно на покупку квартиры, именно в качестве инвестиции, а не подарка. Без расписок это сделать трудно. Но если есть свидетели, которые подтвердят, что свекровь говорила о деньгах как о вкладе в квартиру, суд может принять это во внимание.
— И что нам делать? — спросил Дима.
— Собирать свои доказательства. Платежи по ипотеке, квитанции, выписки из банка. Всё, что подтверждает, что вы платили. И ещё — постарайтесь зафиксировать её угрозы. Если она будет звонить, пусть Лена записывает разговоры. Если будет писать — сохраняйте сообщения.
— Это законно? — спросила я.
— Записывать свои разговоры — законно. Если вы участвуете в разговоре, вы имеете право его фиксировать. В суде это может пригодиться.
Мы поблагодарили адвоката, заплатили за консультацию и вышли на улицу.
— Ну что, — сказал Дима. — Будем готовиться к войне?
— Похоже на то.
Дома меня ждал сюрприз. На автоответчике было сообщение от Надежды Петровны. Я включила запись.
— Лена, это свекровь твоя. Я знаю, что ты дома, просто трубку не берёшь. Слушай сюда. Я подала заявление в суд. Пусть разберутся, чья квартира. Ты у меня ещё поплачешь. И Диме передай: сыном я его больше не считаю.
Я перезвонила адвокату.
— Алло, это снова Лена. Свекровь только что оставила сообщение. Говорит, что подала заявление в суд.
— Хорошо, — сказал адвокат. — Приезжайте завтра. Будем готовить ответ.
Я положила трубку и посмотрела на Диму. Он сидел на диване, закрыв лицо руками.
— Вот и всё, — сказала я. — Началось.
Он поднял голову. В глазах стояли слёзы.
— Прости меня, Лена. За всё прости.
— Ты не виноват, Дима. Виновата она.
— Я виноват. Я позволил ей столько лет командовать. Я не защищал тебя. Я думал, что так будет легче. А теперь...
— А теперь будем разбираться. Вместе.
Я села рядом и взяла его за руку.
— Мы справимся. Обязательно справимся.
В прихожей послышались шаги. Алиса вышла из своей комнаты и подошла к нам.
— Мама, папа, а почему вы грустные?
Мы переглянулись. Дима вытер глаза и улыбнулся.
— Мы не грустные, доченька. Мы просто думаем.
— О чём?
— О том, как нам дальше жить.
Алиса забралась к нам на диван и устроилась между нами.
— Живите весело, — сказала она. — Как мы в парке, когда мороженое едим.
Я обняла её и поцеловала в макушку.
— Обязательно, солнышко. Обязательно.
За окном темнело. Где-то в городе Надежда Петровна праздновала победу. Она думала, что напугала нас, что мы сдадимся. Она не знала, что война только начинается. И что на этой войне у нас есть главное оружие — правда. И любовь друг к другу.
Ночь я почти не спала. Лежала, смотрела в потолок и думала. Вспоминала все эти годы, все унижения, все моменты, когда я молчала, потому что «она мать». Больше я не буду молчать. Никогда.
Утром позвонил адвокат.
— Лена, я тут подумал. Есть один вариант. Можем подать встречный иск. О защите чести и достоинства. За клевету. У вас есть свидетели того, что она говорила при всех?
— Есть. Тётя Клава. И ещё несколько человек.
— Отлично. Тогда будем работать.
Я положила трубку и улыбнулась.
— Дима, — позвала я. — У нас есть план.
Он вышел из кухни с чашкой чая.
— Какой план?
— Мы подадим встречный иск. За клевету.
Он удивлённо поднял брови.
— Это возможно?
— Адвокат говорит, да.
— Но это же моя мать...
— Дима, она подала на нас в суд. Она хочет отобрать у нас квартиру. Оставить нас на улице. Ты всё ещё думаешь о ней как о матери?
Он молчал долго. Очень долго.
— Нет, — наконец сказал он. — Не думаю. Делай, что считаешь нужным.
Я обняла его.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты со мной.
Он улыбнулся. Впервые за несколько дней.
— А куда ж я денусь. Ты моя жена.
В этот момент я поняла: мы справимся. Что бы ни случилось. Вместе.
Судебное заседание назначили на середину июня. Два месяца ожидания, два месяца нервотрёпки, два месяца бесконечных звонков от родственников, адвокатов и просто «доброжелателей», которые хотели знать все подробности.
Тётя Клава звонила каждую неделю.
— Ну что, Лена? Как там дело? Подвижки есть?
— Ждём, тёть Клав. Скоро уже.
— А Надежда ваша мне в магазине встретилась. Злая, как чёрт. Говорит, что всех вас по миру пустит. Я ей в ответ: «Ты бы совесть имела, у ребёнка мать зачем позоришь?». А она только рукой махнула и ушла.
— Спасибо вам, тёть Клав. За поддержку спасибо.
— Да ладно, Лен. Я правду люблю. А правда на вашей стороне.
Дядя Толя молчал. После того разговора на крыльце кафе он не появлялся. Но я чувствовала, что он на нашей стороне. Просто не хочет лезть в бабьи разборки.
Алиса ходила в садик, рисовала, играла. Мы старались не говорить при ней о суде. Но дети всё чувствуют. Иногда она подходила и просто обнимала меня, ничего не спрашивая. В такие моменты я готова была разорвать свекровь голыми руками.
Дима изменился. Не сразу, постепенно. Он перестал вздрагивать при слове «мама». Перестал прятать глаза, когда речь заходила о родственниках. Он ходил на работу, помогал по дому, играл с Алисой. И я видела, как ему тяжело. Как он борется сам с собой. Как каждую ночь ворочается и не может уснуть.
— Дим, — сказала я однажды ночью. — Ты как?
— Нормально.
— Не ври.
Он повернулся ко мне. В темноте я не видела его лица, но чувствовала — он на пределе.
— Лен, я никогда не думал, что дойдёт до такого. Что мать способна на это.
— А теперь?
— Теперь знаю.
— И что ты чувствуешь?
— Пустоту. Как будто внутри всё вырезали.
Я взяла его за руку.
— Это пройдёт. Со временем.
— А если не пройдёт?
— Значит, будем жить с этим. Вместе.
Он притянул меня к себе и обнял. Мы лежали так до утра, молчали и слушали, как за окном просыпается город.
За неделю до суда позвонил адвокат.
— Лена, есть новости. Свекровь наняла адвоката. Довольно известного в городе. Будет серьёзно.
— Мы проиграем?
— Не знаю. Всё зависит от свидетелей. Если они приведут тётю Зину и она подтвердит, что деньги давались именно на квартиру, суд может принять это во внимание. Хотя без расписок шансов мало.
— А наши свидетели?
— Тётя Клава готова говорить? Она не струсит?
— Не струсит. Она женщина боевая.
— Хорошо. Тогда готовимся.
День суда выдался солнечным и жарким. Я надела строгое тёмное платье, собрала волосы, почти не накрасилась. Дима был в костюме, при галстуке — первый раз за пять лет. Алису оставили с соседкой, не хотели тащить ребёнка в этот ад.
Здание суда находилось в центре города. Старое, серое, с высокими потолками и длинными коридорами. Мы приехали заранее. Сегодня на скамейке у зала заседаний и ждали.
— Волнуешься? — спросил Дима.
— Уже нет. Я хочу, чтобы это поскорее закончилось.
— Я тоже.
Через десять минут появилась свекровь. С ней были тётя Зина и адвокат — мужчина в дорогом костюме, с портфелем из натуральной кожи. Надежда Петровна выглядела торжественно. На ней было то самое бордовое платье с блёстками, в котором она принимала поздравления на дне рождения. Она посмотрела на нас, усмехнулась и прошла мимо, даже не поздоровавшись.
— Здравствуйте, Надежда Петровна, — сказала я громко. — Не хотите пожелать нам удачи?
Она остановилась. Повернулась медленно, как королева.
— Удачи? Ты смеёшься? Я пришла за своей квартирой. А вы, — она ткнула пальцем в Диму, — вы мне больше не сын.
Дима побелел, но промолчал. Только руку мою сжал сильнее.
— Заседание началось.
Мы зашли в зал. Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и очками на носу — предложила сторонам представиться.
— Истец: Надежда Петровна Петрова. Ответчики: Елена Сергеевна Петрова и Дмитрий Алексеевич Петров.
Началось слушание. Адвокат свекрови говорил долго и убедительно. О том, как его клиентка копила деньги, как отдала их сыну и невестке, как надеялась на благодарность. О том, что она пожилой человек, что её обманули, что она имеет право на справедливость.
— У нас есть свидетель, — сказал адвокат. — Зинаида Петровна Соколова, сестра истицы. Она подтвердит, что деньги передавались именно на покупку квартиры и именно как вклад в недвижимость.
Вызвали тётю Зину. Она вышла к трибуне, присягнула говорить правду и начала вещать.
— Да, я всё помню. Надя мне тогда сказала: «Зина, я отдаю Диме деньги на квартиру. Это мои кровные, пусть знают». Она хотела, чтобы дети жили хорошо. А они теперь её выгоняют.
— Вы лично видели передачу денег? — спросила судья.
— Нет, не видела. Но я слышала разговоры. Много раз.
— Слышали разговоры — это не доказательство, — заметила судья. — У вас есть письменные подтверждения? Расписки? Договоры?
— Нет. Но это же семья. Какие расписки?
Судья записала что-то в блокнот и отпустила тётю Зину.
Настала наша очередь. Я вызвала тётю Клаву.
Она вышла твёрдо, как на парад. Встала у трибуны, поправила платок и начала:
— Я сорок лет с Надеждой знакома. Соседки мы. И скажу я вам, граждане судьи, неправда это всё. Никаких денег она на квартиру не давала. Вернее, давала, но как подарок. Как материнская помощь. А теперь, когда невестка ей не угодила, она решила квартиру отобрать. Я при всех слышала, как она кричала: «Вы на мои деньги живёте!». При всех, на юбилее. Люди подтвердят.
— Люди? — переспросила судья. — Кто именно?
Тётя Клава назвала несколько имён. Судья записала.
Адвокат свекрови вскочил:
— Протестую! Свидетельница заинтересована в исходе дела, она подруга ответчицы!
— Суд протест отклоняет, — сказала судья. — Продолжайте.
Тётя Клава закончила и гордо пошла на своё место. Я поймала её взгляд и благодарно кивнула.
Потом выступал дядя Толя. Мы не ждали его, но он пришёл. Сел в последнем ряду, а когда судья спросила, есть ли ещё свидетели, он поднял руку.
— Я могу сказать, — произнёс он своим глухим голосом.
Тётя Зина дёрнулась, хотела его остановить, но он отмахнулся.
— Я Толя, муж Зинаиды. Служил, медали имею. И скажу я вам: Надежда Петровна моя свояченица. И я много лет вижу, как она сына мучает. Деньги она давала, это правда. Но давала как подарок. Сама говорила: «Пусть живут, я не пропаду». А теперь, видите ли, квартира ей понадобилась. Не верьте ей, граждане судьи. Не по закону это.
Тётя Зина побледнела. Свекровь зашипела что-то, но адвокат её остановил.
— У вас есть доказательства ваших слов? — спросила судья.
— А совесть — не доказательство? — усмехнулся дядя Толя. — Но если надо, я под присягой повторю.
Он сел. Я смотрела на него и не верила своим глазам. Этот молчаливый, вечно подкаблучный мужик вдруг встал и сказал правду. При всех. Против своей жены.
Дима сжал мою руку.
— Я не знал, что он так, — прошептал он.
— Я тоже.
Адвокат свекрови попытался спасти положение, но было поздно. Судья попросила стороны подвести итоги.
Наш адвокат говорил кратко: отсутствие расписок, отсутствие договоров, пять лет ипотечных платежей, которые мы исправно вносили. И главное — свидетельские показания, которые подтверждают, что деньги были подарком, а не инвестицией.
Судья удалилась на совещание. Мы ждали в коридоре. Час. Два. Три.
Надежда Петровна сидела напротив и сверлила нас взглядом. Тётя Зина пыталась с ней разговаривать, но свекровь отмахивалась. Дядя Толя стоял у окна и курил в форточку.
— Толь, ты зачем это сделал? — шипела тётя Зина. — Ты зачем против меня пошёл?
— За правду, Зина. За правду.
— Какая правда? Ты меня опозорил!
— Ты сама себя позоришь, когда врёшь.
Она хлопнула дверью и вышла. Дядя Толя посмотрел на нас и кивнул. Я подошла к нему.
— Спасибо вам, дядя Толя. Огромное спасибо.
— Не за что, Лена. Я давно должен был. Терпел, молчал. А Надька ваша совсем страх потеряла. Так нельзя.
— А тётя Зина? Она же вас теперь…
— Переживёт. Не в первый раз. — Он усмехнулся. — Главное, чтобы вы с Димкой выстояли. И внучку берегите. Она у вас хорошая.
Объявили заседание. Мы вернулись в зал. Судья зачитала решение:
— Изучив материалы дела, заслушав стороны и свидетелей, суд постановляет: в иске Надежды Петровны Петровой к Елене Сергеевне Петровой и Дмитрию Алексеевичу Петрову о признании права собственности на долю в квартире отказать за отсутствием доказательств. Денежные средства, переданные истицей ответчикам, признаются добровольной помощью (дарением) и не дают оснований для возникновения права на недвижимость. Встречный иск ответчиков о защите чести и достоинства удовлетворить частично. Обязать истицу опровергнуть порочащие сведения, распространённые ею в присутствии третьих лиц, в течение десяти дней.
Я выдохнула. Дима схватил меня в охапку.
— Мы выиграли, — шептал он. — Мы выиграли!
Свекровь вскочила:
— Это неправда! Я буду обжаловать! Вы ещё пожалеете!
— Вы имеете право подать апелляцию в течение тридцати дней, — спокойно сказала судья. — Заседание окончено.
Надежда Петровна выбежала из зала. За ней, причитая, побежала тётя Зина. Адвокат собрал бумаги и молча удалился.
Мы остались втроём: я, Дима и дядя Толя.
— Спасибо, — сказал Дима, пожимая ему руку. — Вы даже не представляете, что для нас сделали.
— Представляю, — ответил дядя Толя. — У самого дочь есть. Если бы с ней так, я бы тоже вступился. Ладно, бывайте. Дома, если что, не пропадайте.
Он ушёл. А мы стояли в пустом коридоре и не верили своему счастью.
— Едем домой, — сказала я. — За Алисой.
— Едем.
Через месяц свекровь подала апелляцию. Но её отклонили. Ещё через месяц мы продали ту самую квартиру.
Дима сначала не хотел. Говорил, что привык, что ремонт делали, что жалко. Но я настояла.
— Дим, пока мы живём в этой квартире, она будет считать её своей. Нам нужен новый дом. Без прошлого. Без её денег. Без всего.
Он согласился.
Мы добавили немного накоплений, взяли новую ипотеку — поменьше, потому что продали старую квартиру дороже, чем покупали — и купили жильё в другом районе. Трёшка, правда, в панельном доме, зато с большими окнами и рядом с хорошей школой.
Алиса выбрала себе комнату сама. Розовые обои, наклейки с единорогами, новый письменный стол. Она была счастлива.
Дима оформил брачный договор. Я не просила, он сам предложил.
— Чтобы ты была спокойна, — сказал он. — Чтобы никто никогда не мог сказать, что я тебя обманул.
Мы подписали его у нотариуса. По-честному. Всё пополам.
С Надеждой Петровной мы не общаемся. Дима звонит ей раз в месяц, в нейтральные праздники. Она бросает трубку или молчит. Но он звонит. Не для неё — для себя. Чтобы совесть была чиста.
Тётя Зина перестала с нами разговаривать после того, как дядя Толя ушёл от неё. Да, представляете? Ушёл. Собрал вещи и переехал к дочери в другой город. Говорят, живёт там, внуков нянчит и горя не знает. А Зинаида Петровна осталась одна в своей трёшке с дорогими обоями. И никто ей теперь не нужен.
Тётя Клава заходит в гости. Пьёт чай с нами, хвалит нашу новую квартиру, рассказывает новости.
— А Надька ваша, — говорит она шёпотом, — совсем одна осталась. Сестра с ней не общается, сын не ездит. Соседи говорят, злая стала, как собака. Никто к ней не ходит.
Мне её жаль. Честно. Она сама себя загнала в угол. Но помочь я не могу. Не хочу. Хватит.
Алиса пошла в первый класс. Первого сентября мы с Димой стояли на линейке, держались за руки и смотрели, как наша дочка в белом фартуке и с огромными бантами читает стихи. У меня текли слёзы. У Димы тоже.
— Спасибо, — шепнул он мне. — За всё спасибо.
— За что?
— Что не ушла. Что дала шанс. Что верила.
Я посмотрела на него. На моего мужа, который наконец-то стал мужчиной. Который научился говорить «нет». Который выбрал нас.
— Мы справились, — сказала я. — Вместе.
Вечером, когда Алиса уснула, я достала из шкафа коробочку. Ту самую, с серёжками. Открыла, посмотрела на них. Они всё так же блестели фианитами, хотя прошло уже полгода.
— Ты что? — спросил Дима, заходя в комнату.
— Смотрю.
— Выброси. Зачем они тебе?
— Не выброшу. Это память. О том дне, когда я перестала бояться.
Я надела серьги. Подошла к зеркалу. Они мне шли. Очень шли.
— Красиво, — сказал Дима. — Правда красиво.
Я улыбнулась.
— Пошли чай пить.
— Пошли.
Мы сидели на кухне, пили чай с печеньем и смотрели в окно. За стеклом горели огни большого города. Где-то там, в старом районе, в старой квартире, сидела одинокая женщина и, наверное, снова кого-то ненавидела. А здесь, в новой жизни, было тихо и спокойно.
— Мам, пап, — из комнаты донёсся сонный голос Алисы. — А вы ещё тут?
— Тут, доченька. Спи.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Я посмотрела на Диму. Он улыбнулся и взял меня за руку.
— Знаешь, — сказал он. — Я вдруг понял одну вещь.
— Какую?
— Счастье — это когда ты дома. С теми, кого любишь. И никого больше не надо.
Я кивнула.
— Да. Именно так.
За окном догорал закат. Начиналась новая жизнь. Наша жизнь. Без скандалов, без унижений, без вечного страха. Просто жизнь. Обычная, простая, счастливая.