ГЛАВА 2. Сноб из Мариинки и музыка, пробивающая глухоту
Остаток ночи Павел не сомкнул глаз. Он сидел на нижней полке своего служебного купе, слушая мерный, гипнотический перестук колес, и смотрел на спящего ребенка. Шурик свернулся калачиком под колючим казенным одеялом, намертво вцепившись тонкими пальцами в футляр со скрипкой. Во сне его лицо теряло ту пугающую, недетскую серьезность, обнажая хрупкость и беззащитность обычного десятилетнего мальчишки.
Павел размышлял о том, какую черту он только что переступил. Укрывательство несовершеннолетнего беглеца — это не просто выговор с занесением. Это уголовная статья. Похищение. Если мать Шурика уже подняла на уши полицию, то на перроне в Санкт-Петербурге их может встречать наряд с собаками.
«Но как я мог его выгнать? — оправдывал себя проводник, тяжело вздыхая. — Отправить его обратно в этот снежный ад? К матери, которая даже не заметила, что её сын теряет слух и сходит с ума от отчаяния?»
Утром начался настоящий ад. В вагон с проверкой нагрянул начальник поезда — тучный, вечно недовольный Петр Ильич. Павлу пришлось буквально затолкнуть Шурика в узкую нишу под потолком, где хранились запасные матрасы, и завалить его бельем. Сердце проводника билось где-то в горле, когда начальник придирчиво осматривал купе, водя толстым пальцем по полкам в поисках пыли. Шурик не издал ни звука. Он даже старался не дышать. Когда Петр Ильич наконец ушел, мальчик спустился вниз бледный как полотно, тяжело глотая воздух.
В 10:45 фирменный состав «Северная Звезда» мягко ткнулся в тупик Московского вокзала.
Санкт-Петербург встретил их неприветливо. Влажный, пронизывающий до костей ветер с Невы гнал по небу тяжелые, свинцовые тучи. Павел, накинув поверх формы гражданскую куртку, вывел Шурика через служебные пути, минуя турникеты и рамки металлоискателей. Он рисковал всем, но обратного пути уже не было.
Они вышли на Лиговский проспект. Город ревел моторами машин, гудел людской толпой. Павел посмотрел на мальчика. Шурик крутил головой, но в его глазах стояла растерянность.
— Слишком шумно? — громко спросил Павел.
Шурик посмотрел на его губы, словно читая по ним, и отрицательно покачал головой.
— Нет. Слишком тихо, дядя Паша. Город гудит... как сломанный трансформатор. Все звуки сливаются в одну серую кашу. Я уже не слышу цоканье каблуков и шум ветра. Только низкий гул.
Павел сцепил зубы. Таймер в голове этого ребенка тикал всё быстрее.
— Давай письмо твоего учителя, — хрипло попросил проводник.
Шурик достал из кармана помятый конверт. На нем каллиграфическим, старомодным почерком было выведено: «Санкт-Петербург. Мариинский театр. Заведующему струнным отделением, Маэстро Розенбергу Льву Борисовичу. От И.В. Штольца лично в руки».
Павел присвистнул.
— Ну брат, губа у твоего Ильи Владимировича не дура. Сразу к главному дирижеру струнных. Поехали. Будем брать эту крепость штурмом.
Добирались на метро, потом шли пешком вдоль Крюкова канала. Громада Мариинского театра нависла над ними, подавляя своим величием. Павел, человек простой, робел перед этой архитектурой, но Шурик шел вперед с такой целеустремленностью, словно был принцем, возвращающимся в свой замок.
Они обошли здание и направились к служебному входу. Охранник на вахте — грузный мужчина с кроссвордом — преградил им путь.
— Куда? Посторонним вход воспрещен!
— Нам нужен Лев Борисович Розенберг. У нас письмо... от старого друга, — Павел попытался придать голосу уверенности, но перед строгим вахтером его железнодорожный апломб испарился.
— У Льва Борисовича репетиция через двадцать минут! Он никого не принимает. Идите в дирекцию, записывайтесь на прием, — отрезал охранник, возвращаясь к кроссворду.
— Пожалуйста! — вдруг подал голос Шурик. Его голос прозвучал неестественно громко и звонко в тишине коридора — так говорят люди, которые уже плохо слышат сами себя. — Скажите ему, что пришел ученик Штольца. Илья Владимирович умер. Это очень важно!
Слово «умер» подействовало странным образом. Охранник нахмурился, снял очки, тяжело вздохнул и потянулся к внутреннему телефону.
— Алло, приемная Розенберга? Тут какие-то... — он окинул взглядом помятого проводника и бледного мальчика в старом свитере, — с улицы. Говорят, от Штольца. Умер он вроде. Что? Ладно, пропущу.
— Третий этаж, направо по коридору, малый репетиционный зал, — буркнул вахтер, выписывая временный пропуск.
Закулисье театра оказалось лабиринтом из узких коридоров, уставленных декорациями, сундуками и аппаратурой. Пахло пылью, канифолью и дорогим парфюмом. Из-за закрытых дверей доносились обрывки распевок и звуки настраиваемых инструментов. Для Павла это была какофония, но он видел, как Шурик судорожно вслушивается в эти звуки, пытаясь ухватить их затухающим слухом.
Дверь малого зала была приоткрыта.
Внутри царил полумрак, рассеиваемый лишь лучами мощных софитов. На сцене суетились рабочие, а в партере, у первого ряда кресел, стоял ОН. Лев Борисович Розенберг. Высокий, подтянутый мужчина лет шестидесяти пяти, с гривой седых волос и профилем римского патриция. На нем был сшитый на заказ итальянский костюм, который стоил как вся квартира Павла. Маэстро яростно выговаривал что-то бледной ассистентке, нервно постукивая тростью по паркету.
Павел кашлянул и сделал шаг вперед.
— Простите... Лев Борисович?
Маэстро резко обернулся. Его взгляд, холодный и оценивающий, мгновенно просканировал визитеров. Железнодорожная форма Павла и жалкий вид Шурика вызвали на его лице гримасу откровенного раздражения.
— Вы кто такие? Как вас вообще сюда пропустили? — его голос был поставленным, глубоким баритоном, не терпящим возражений.
— Нам сказали, можно подняться. Мы от Ильи Владимировича Штольца. Из Саранска, — Павел протянул письмо.
Розенберг выхватил конверт двумя пальцами, словно тот был грязным. Бросил беглый взгляд на знакомый почерк. Его лицо на секунду дрогнуло — видимо, новость о смерти старого товарища всё же задела какие-то струны в его черствой душе, но он тут же взял себя в руки.
Не распечатывая письмо, он сунул его в карман пиджака.
— Царствие небесное Илье. Он был блестящим теоретиком, но зарыл свой талант в провинции. Я распоряжусь, чтобы от театра послали венок. Это всё? Мое время стоит очень дорого, молодые люди.
— Нет, не всё, — Павел сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает рабоче-крестьянская злость на этого рафинированного сноба. Он положил руку на плечо Шурика. — Этот мальчик — его лучший ученик. Илья Владимирович хотел, чтобы вы его прослушали.
Розенберг рассмеялся. Это был сухой, безрадостный смех.
— Прослушал? Кого? Этого оборванца? Молодой человек, вы, видимо, перепутали Мариинский театр с районным домом культуры! Здесь играют лауреаты международных конкурсов, гении, отдавшие музыке всю жизнь с пеленок! Я не устраиваю благотворительных прослушиваний для детей с улицы в память о покойных друзьях.
Он брезгливо отвернулся к ассистентке:
— Машенька, вызовите охрану, пусть выведут этих... визитеров. У нас через пятнадцать минут сводная репетиция Чайковского! Пошли вон отсюда!
Павел шагнул вперед, готовый схватить маэстро за лацканы его дорогого пиджака и силой заставить слушать, но тут вмешался Шурик.
Мальчик вышел из-за спины проводника. Он не плакал. В его глазах горел лихорадочный, нездоровый блеск. Он положил свой замотанный в целлофан пакет на ближайшее бархатное кресло и начал быстро его разворачивать.
— Я не прошу благотворительности, — голос Шурика сорвался на крик. Он кричал, потому что сам почти перестал слышать себя. — Мне не нужно ваше сочувствие! Илья Владимирович сказал, что я должен сыграть на этой сцене до того... до того, как наступит тишина!
Розенберг замер, недовольно обернувшись на крик.
— Какая еще тишина, мальчик? Ты в своем уме?
Щелкнули замки футляра. Шурик распахнул крышку.
Маэстро уже открыл рот, чтобы приказать немедленно очистить зал, но слова застряли у него в горле. Его глаза, только что металл и лед, внезапно расширились так, словно он увидел призрака. Трость с грохотом выпала из его руки и покатилась по паркету.
Лев Борисович, спотыкаясь, сделал несколько неверных шагов к креслу. Он опустился на колени прямо на пыльный ковер партера, не заботясь о своих брюках за тысячу евро. Его трясущиеся, унизанные перстнями руки зависли над скрипкой, не смея к ней прикоснуться.
— Матерь Божья... — прошептал Розенберг. Вся его спесь испарилась за одну секунду. — Этого не может быть. Это... это "Слеза Ангела". Инструмент Гварнери, созданный в 1735 году! Она пропала из архивов Ленинградской филармонии во время блокады! Как... откуда она у Илюши?!
Он перевел совершенно безумный взгляд на Шурика.
— Мальчик... ты понимаешь, ЧТО ты держишь в руках? Эта скрипка стоит миллионы долларов. Это национальное достояние!
— Это моя скрипка, — твердо ответил Шурик. Он осторожно, но уверенно взял инструмент за гриф. Дерево привычно и тепло легло в его ладонь. — Учитель сказал, что инструмент должен жить, а не гнить в сейфах. Разрешите мне сыграть. Всего одну мелодию. Пожалуйста. Я теряю слух. Мой нерв отмирает. Если я не сыграю сейчас, эта скрипка навсегда останется для меня немой.
Слова о потере слуха ударили маэстро наотмашь. Он, как истинный музыкант, понимал весь ужас этой трагедии. Розенберг медленно поднялся с колен. Он посмотрел на худенького мальчика со скрипкой величайшего мастера в руках. В зале повисла звенящая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием Павла.
— Маша... — хрипло бросил дирижер своей ассистентке, не отрывая взгляда от Шурика. — Отмените репетицию. Уберите всех рабочих со сцены. Оставьте только центральный луч. Никто не должен войти сюда в ближайшие десять минут.
Ассистентка испарилась. Рабочие, почуяв неладное, бесшумно растворились в кулисах. Огромный зал Мариинки погрузился во мрак. Только на авансцене горел одинокий, ослепительно-белый луч софита.
— Иди, — Розенберг указал рукой на сцену. Его голос дрожал. — Покажи мне, почему Илья доверил Гварнери тебе, а не государству.
Шурик медленно поднялся по деревянным ступенькам. Он встал в центр светового круга. Маленький, оборванный воробей в безграничном пространстве великого искусства.
Он вскинул скрипку на плечо. Поднял смычок. Закрыл глаза.
Его мир стремительно сужался, поглощаемый серой, вязкой тишиной. Он должен был успеть.
Смычок коснулся струн.
И зал вздрогнул.
Это не была классическая соната или школьный этюд. Это был плач. Глубокий, разрывающий душу стон инструмента, который не пел почти восемьдесят лет. Скрипка кричала о боли, о снежных буранах, об одиночестве замерзающего на перроне ребенка и о надвигающейся, неотвратимой тьме глухоты. Пальцы Шурика летали по грифу с неистовой, недетской яростью и невероятной, математической точностью. Он не играл по нотам — он выплескивал на эти струны всю свою уходящую жизнь.
Павел, простой железнодорожник, стоял в проходе и чувствовал, как по его небритым щекам текут горячие слезы. Он не пытался их смахнуть.
Розенберг осел в ближайшее кресло. Великий сноб, человек, который мог забраковать игру мировых звезд из-за одной неверной ноты, закрыл лицо руками. Его плечи тряслись. В игре этого безвестного мальчишки из провинции было то, что нельзя выучить в консерватории — истинная искра Божья.
Шурик взял финальный аккорд. Пронзительный, звенящий, уходящий под самые своды театра. Он замер со вскинутым смычком.
Звук медленно растаял в темноте зала.
Для Розенберга и Павла наступила тишина.
Но Шурик вдруг с ужасом понял: для него тишина не наступила. Она ОБРУШИЛАСЬ.
Он видел, как Розенберг вскочил с кресла и что-то кричит ему, аплодируя и вытирая слезы. Он видел, как Павел бежит к сцене с улыбкой.
Но он больше ничего не слышал. Ни единого звука. Мир стал похож на немое кино с порванной пленкой. Таймер дошел до нуля. Звук отключился навсегда.
Шурик пошатнулся. Скрипка едва не выскользнула из его ослабевших рук.
И в этот самый момент, когда Розенберг уже бросился к ступеням, чтобы обнять юного гения, тяжелые двустворчатые двери зала с грохотом распахнулись.
Даже глухой Шурик почувствовал вибрацию пола.
В зал ворвались трое полицейских в форме. Следом за ними, растрепанная, с безумными от ужаса глазами, вбежала женщина в дешевом пуховике.
— Это он! — истерично закричала женщина, указывая дрожащим пальцем на застывшего в проходе Павла. — Этот ублюдок похитил моего сына! Взять его!
Полицейские мгновенно скрутили Павла, бросив его лицом на ковер. Мужчина даже не сопротивлялся, он лишь с ужасом смотрел на бледного Шурика, стоящего в луче света.
Женщина кинулась к сцене, рыдая и протягивая руки к сыну.
Лев Борисович Розенберг, всё еще находящийся в шоке от услышанной музыки, преградил ей путь.
— Что здесь происходит?! — рявкнул маэстро. — Немедленно отпустите этого человека! Вы хоть понимаете, КТО сейчас выступал на этой сцене?!
Но машина правосудия уже была запущена.
Дорогие читатели! Вот это поворот! Шурик успел исполнить свою мечту в последний момент перед тем, как окончательно оглохнуть, но теперь его спаситель Павел оказался в наручниках и ему грозит реальный тюремный срок за похищение ребенка! Что будет дальше? Сможет ли влиятельный маэстро Розенберг спасти Павла от тюрьмы? Что станет с бесценной скрипкой и глухим мальчиком, мать которого не понимает, какое сокровище произвела на свет?