Меня зовут Сергей, и я родился в месте, которого нет на картах. В/ч 13807, или просто «Пятый городок». Представьте себе десяток пятиэтажек, облупленных, с вечно текущими батареями, окруженных бетонным забором с колючкой. За забором — лес, сопки и грязь. Внутри — та же грязь, только пополам со шлаком от котельной.
Был 1994 год. Мне было тринадцать. Отец, подполковник, пил уже не каждый день, а каждый вечер. Не потому что был плохим, а потому что жизнь оказалась дрянью. Он летал на вертолетах, таскал грузы в места, о которых не говорили вслух, а домой приносил не деньги, а пустые глаза и фляжку со спиртом. Мать работала в санчасти за копейки, которые таяли быстрее, чем первый снег на сопках.
Мы жили в «хрущевке» на четвертом этаже, в двух комнатах, где вечно пахло щами и сыростью от сохнущих на батарее портянок. Зимой мы спали в шапках, потому что отопление давали с перебоями, а окна заклеивали газетами «Правда» за 1991 год, которые мать приносила из библиотеки.
Я тогда не понимал всей глубины этой нищеты. Мы все жили так. У Витальки из тридцать седьмой квартиры вообще отец сгинул в Чечне, и они с матерью картошку ели два раза в день. У Санька из сорок первой батя сидел за драку. Нищета была нашей общей одеждой, таким же обязательным элементом пейзажа, как эти облезлые стены или запах мазута от котельной.
Пацаны во дворе делились на «своих» и «чужих». Свои — это те, кто из офицерских семей, кто таскал с помойки выброшенные немецкие станки, чтобы чинить их и потом продавать. Чужие — это те, кто жил в «общаге» на краю городка, дети прапорщиков и гражданских. Мы с ними не дружили, но и не враждовали. Война была не в деньгах, а в другом. В ощущении, что мы все сидим в одной лодке, которая медленно, но верно тонет.
В тот год зима удалась лютая. Мороз пробивал драповое пальто, которое мать перешила мне из своего старого, насквозь. Я бегал в школу за три километра, через поле и гаражи, чтобы срезать путь. Бежал, проваливаясь в сугробы, сжимая в кармане замерзшие пальцы, и думал только о том, чтобы быстрее забежать в тепло.
Тогда я еще не знал, что настоящий холод гораздо страшнее февральского. И что предательство согревает хуже, чем самый лютый мороз.
Я любил смотреть, как отец чистит свой парадный китель. Он делал это редко, но с какой-то пугающей аккуратностью, как будто собирал по кусочкам себя самого, каким он был раньше. На воротнике темнели следы от давно снятых погон, а на рукаве осталось пятно от пролитого масла, которое не выводилось ничем. Он смотрел на это пятно, молчал и уходил на кухню.
В тринадцать лет мир кажется огромным и враждебным. Но на самом деле он маленький. Он замыкается на подъезде, школе и кухне, где отец молча пьет, а мать так же молча штопает мои носки. Я думал, что это и есть жизнь. И что она будет такой всегда.
Глава 2: Макаров
Его появление в городке я запомнил на всю жизнь. Не потому что он был каким-то особенным, а потому что он появился. Майор Макаров. Его перевели к нам из Германии, где наши войска тогда сворачивались, как палатки после дождя. Говорили, что он там служил в штабе, был при деньгах и связях, но что-то у него пошло не так, и сослали в нашу дыру доживать век.
В городке он появился в феврале. На новеньком «УАЗе», который здесь был редкостью. Мы, пацаны, облепили машину, как мухи, разглядывая резину и блестящий, не затертый до дыр кузов. Макаров вышел из машины, хлопнул дверцей и оглядел нас. Он был высокий, сухой, в новом полушубке, с лицом, которое не обветрила здешняя пурга.
— Че вылупились? — спросил он без злобы, скорее устало. — Помогите лучше сумки донести.
Мы, конечно, помогли. Он дал нам по рублю. Для нас это были деньги. Я купил на них две буханки хлеба, и мать тогда удивилась, но ничего не сказала, только вздохнула.
Макарову дали квартиру в соседнем подъезде, на первом этаже. Вскоре мы узнали, что он один, без семьи. Жена не поехала, осталась то ли в Германии, то ли в Москве. В городке это породило волну слухов, которые, как вода в болоте, быстро затягиваются тишиной. Местные бабы засуетились, мужики насторожились.
Мать моя, Анна Михайловна, была не из тех, кто суетится. Красивой она была когда-то, на старой фотографии, что висела в комнате: тонкая, светлая, с косой. Сейчас от той красоты остались только глаза — большие, синие, но всегда уставшие. Она работала на две ставки, таскала тяжелые баки с бельем в прачечной санчасти, а дома молчала. С отцом они почти не разговаривали. Так, перебрасывались фразами: «Постирала», «Есть буду», «Спи».
Макаров, как потомственный военный, быстро освоился. Он не пил с мужиками в гаражах, не ходил в баню по субботам. Он ходил в библиотеку, которая работала два раза в неделю, и иногда стоял у окна, просто глядя на сопки. Я видел его из своего окна, когда делал уроки.
Однажды я встретил его у подъезда. Я нес ведро с углем для нашей буржуйки (отопление опять отключили), споткнулся и рассыпал половину в снег. Я стоял и смотрел на черные куски, вмерзшие в белую кашу, и чувствовал, как к горлу подкатывает отчаяние. Мать послала за углем, а я его рассыпал.
— Помочь? — услышал я голос.
Макаров стоял рядом. В этот раз без полушубка, в простом свитере. Он взял совок, который валялся тут же, и молча начал собирать уголь, выковыривая его из снега. Потом помог донести ведро до квартиры. Мать открыла дверь, и когда увидела его, на секунду замерла. В ее глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Испуг? Или что-то другое?
— Спасибо, — тихо сказала она.
— Не за что, — ответил Макаров и ушел, даже не взглянув на меня.
Я закрыл дверь и пошел в комнату. Отец сидел на кухне, смотрел в одну точку. Он даже не спросил, кто приходил. Тогда я подумал, что ему все равно. Сейчас я понимаю: он просто уже смирился. Со всем.
А я начал замечать, что Макаров стал появляться в нашем дворе чаще. То мусор вынесет, когда мы идем с матерью из магазина, то просто пройдет мимо. Он всегда кивал, иногда останавливался поговорить со мной, спрашивал про школу. Для меня, пацана, это было просто внимание взрослого дядьки, не пьяного и не злого. Я и не думал, что это внимание направлено совсем на другого человека.
Глава 3: Запах
Весна в городке — это не время года, а бедствие. Снег таял, обнажая горы мусора, который копился всю зиму: окурки, бутылки, рваные презервативы и дохлые кошки. Запах стоял такой, что в форточку не проветришь. Дороги превращались в месиво из грязи и шлака. Сапоги увязали по щиколотку.
В апреле у отца случился запой. Это был не просто вечер с фляжкой, это был недельный уход в себя. Он не ходил на службу, сказался больным. Мать ходила тише воды, ниже травы, боясь его лишний раз толкнуть. Я тоже боялся. В такие дни отец становился чужим. Он мог сидеть молча, уставившись в стену, а мог вдруг вскочить и начать крушить все вокруг. Помню, как он разбил табуретку об угол стола, просто так, без причины. Мать тогда загородила меня собой, хотя он даже не смотрел в нашу сторону.
В один из таких дней мать попросила меня сбегать в магазин. Денег не было, но можно было взять в долг у тети Зины, продавщицы. Я оделся и вышел. На крыльце стоял Макаров. Он курил, глядя на лужу, в которой плавала прошлогодняя шина.
— Здорово, Сергей, — сказал он.
— Здравствуйте, — ответил я, обходя лужу.
— Че такой хмурый? — спросил он, но как-то небрежно, словно думал о своем.
Я пожал плечами. Не рассказывать же ему про отца.
— Батя где? — вдруг спросил он прямо.
Я дернулся. Откуда он знает? Но потом понял: в городке все всё знают. Стены здесь были не только из бетона, но и из слухов.
— Дома, — буркнул я и пошел быстрее.
В магазине тетя Зина, толстая баба с вечно красным лицом, налила мне кефира в пол-литровую банку и завернула полбуханки хлеба в газету. Долг записала в свою тетрадку.
— Мамке скажи, пусть заходит, — сказала она, глядя куда-то поверх моей головы.
Когда я вернулся, у подъезда стоял «УАЗ» Макарова. Я поднялся на наш этаж и увидел, что дверь в квартиру приоткрыта. Сердце у меня упало. Я толкнул дверь. В коридоре пахло махоркой и тем самым весенним запахом гнили, который залетал с улицы. Из кухни доносились голоса.
Я заглянул. Отец сидел за столом, сгорбившись, в мятой майке. Перед ним стояла початая бутылка водки и граненый стакан. А напротив, на табуретке, сидел Макаров. Они молчали. Мать стояла у плиты, спиной ко всем, и мешала что-то в кастрюле.
— Сережка пришел, — сказала она не оборачиваясь, и в голосе ее мне почудилось облегчение.
Макаров поднялся. Он был трезв.
— Заходи, хозяин, — сказал он отцу, но смотрел почему-то на меня. — Я пойду. Поправляйся, подполковник.
Он вышел, задев меня плечом в дверях. Отец проводил его взглядом, потом перевел взгляд на меня, и я увидел в его глазах такую тоску и стыд, что мне захотелось провалиться сквозь пол. Он не выдержал моего взгляда и опустил голову в ладони.
— Зачем он приходил? — спросил я мать шепотом.
Она не ответила. Только плечи ее вздрогнули. Потом, не оборачиваясь, сказала:
— Ешь давай, остынет.
Я сел за стол напротив отца. От него разило перегаром. Я отломил хлеб и макал его в кефир, стараясь не смотреть на его трясущиеся руки. Бутылка на столе стояла нетронутая. Макаров так и не выпил с ним. Зачем он приходил? Предложить помощь? Уговорить завязать? Или просто посмотреть, как глубоко может упасть человек?
Тогда я впервые почувствовал тот самый запах, который шел не от талого снега. Запах чужого присутствия в нашей жизни. Запах беды.
Глава 4: Оттепель
К маю отец как-то вышел из запоя. Худой, черный, с трясущимися руками, он начал выходить во двор, сидеть на лавочке и смотреть, как мы, пацаны, гоняем мяч. Иногда к нему подходили другие мужики, такие же прокисшие, и они о чем-то тихо переговаривались. О службе, о пенсиях, о том, что страна развалилась и больше никогда не соберется.
Мать в ту весну стала другой. Она начала стричься, купила себе дешевую краску для волос и перестала ходить в своем вечном сером халате. Я тогда не придал этому значения. Думал, весна, солнце, оттепель. Даже с отцом она стала разговаривать чуть мягче.
Макаров появлялся во дворе регулярно. Он уже не казался таким чужим. Его «УАЗ» стоял у подъезда, и мы, пацаны, иногда помогали ему его мыть. За это он давал нам жвачку или мелочь. Я как-то спросил у него, откуда у него столько денег. Он усмехнулся, потрепал меня по голове и сказал: «Работать надо, Сергей. А не водку жрать».
Я тогда обиделся за отца. Но в глубине души понимал, что он прав.
В конце мая случилось то, что перевернуло все. Отец уехал в командировку. На две недели, в какой-то дальний гарнизон, проверять вертолеты. Перед отъездом он долго собирался, молчал, а потом, уже в дверях, обернулся к матери и сказал:
— Аня, ты это... держись тут. Я скоро.
Мать кивнула. Она стояла в коридоре, и на ней было то самое новое платье, которое она купила на рынке, ситцевое, в мелкий цветочек. Она была красивая.
Первую неделю без отца все было как обычно. Я ходил в школу, гулял, делал уроки. Мать работала. Вечерами мы ужинали вдвоем, и она расспрашивала меня об учебе, чего раньше почти не делала. Мне это нравилось. Я чувствовал себя взрослым, главным мужчиной в доме.
А потом я пошел к Витальке играть в приставку «Денди», которая была у него, потому что отец привез из Германии перед смертью. Просидел у него до одиннадцати, и, когда вышел на улицу, было уже темно. Я шел через двор и увидел «УАЗ» Макарова, припаркованный не на обычном месте, а прямо под нашими окнами. Я посмотрел наверх. В окнах горел свет. И в этот момент мне показалось, что на кухне мелькнула тень. Не одна.
Я замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Я стоял в темноте, меня жрали комары, а я не мог сдвинуться с места. Я смотрел на наши окна, как завороженный. Свет горел долго. Потом он погас на кухне, но зажегся в комнате. В маминой спальне.
Я не спал всю ночь. Лежал на своей раскладушке, смотрел в потолок и слушал тишину. Я ждал шагов, скрипа двери, но ничего не было. А утром, когда я вышел из своей комнаты, мать уже собиралась на работу. Она была бледная, но спокойная.
— Ты чего так рано встал? — спросила она, не глядя на меня.
— Гулять пойду, — буркнул я, натягивая кеды.
Она кивнула. На столе лежали деньги на завтрак. Я вышел во двор. «УАЗа» под окнами уже не было. Только следы шин на еще влажной земле. Я смотрел на них, и во мне росла холодная, липкая пустота.
Я не хотел верить. Я гнал от себя эту мысль, как надоедливую муху. Но она возвращалась снова и снова. Тень на кухне. Погасший свет. И это новое платье матери, которое она надела не для нас с отцом.
Глава 5: Тишина
Оставшиеся дни до приезда отца превратились для меня в пытку. Я следил за матерью. Раньше я этого не делал, а теперь ловил каждый ее взгляд, каждое движение. Когда она задерживалась на работе, я смотрел в окно, высматривая «УАЗ». Он приезжал. Почти каждый вечер. Парковался за углом, чтобы не бросаться в глаза, но я видел. Я знал.
Я перестал с ней разговаривать. Не демонстративно, а просто внутри меня что-то захлопнулось. На ее вопросы я отвечал односложно, отворачивался, уходил в свою комнату. Она, казалось, не замечала или делала вид, что не замечает. Один раз, вечером, она подошла ко мне, хотела погладить по голове. Я дернулся, как от удара током, и отшатнулся. Она замерла, рука ее повисла в воздухе. Мы смотрели друг на друга. В ее глазах была тоска. Во мне — предательство.
— Сереженька... — начала она.
— Не трогай меня, — сказал я тихо, но так, что она отступила на шаг.
Больше она не пыталась.
Отец вернулся в субботу. Я ждал его на лавочке у подъезда, грыз травинку и смотрел на дорогу. Когда старый, дребезжащий автобус из города остановился на площади, я вскочил. Отец шел медленно, с вещмешком за плечами, усталый, заросший щетиной, но трезвый. Он улыбнулся мне, и на секунду я забыл обо всем. Я подбежал к нему, и он обнял меня одной рукой, прижал к себе. От него пахло бензином, дорогой и потом.
— Соскучился, пацан? — спросил он хрипло.
— Ага, — ответил я, уткнувшись ему в куртку.
Мы пошли к дому. Я нес его вещмешок, а он шел рядом, и я чувствовал себя защищенным. Потом, когда мы подошли к подъезду, я увидел, как из-за угла выезжает знакомый «УАЗ». Макаров сидел за рулем. Он мельком взглянул на нас и отвернулся. Отец ничего не заметил.
Дома мать накрыла стол. Была вареная картошка с тушенкой, соленые огурцы и даже бутылка водки. Отец мылся в ванной, громко фыркая и напевая что-то военное. Мать хлопотала у плиты. Я сидел в углу и смотрел на нее. Она чувствовала мой взгляд, но не оборачивалась.
За ужином отец рассказывал про командировку, про тамошних мужиков, про сломанный вертолет, который они кое-как починили. Он много шутил, чего с ним давно не было. Мать улыбалась, поддакивала, подкладывала ему еду. Я молчал. Я смотрел на их руки. Руки отца, крупные, в мозолях, с въевшейся грязью. Руки матери, тонкие, но тоже натруженные. Они лежали рядом на столе.
Ночью я не спал. Лежал и слушал тишину в квартире. Потом мне показалось, что из родительской спальни доносится тихий разговор. Я встал и подошел к двери. Прислушался. Голос отца был глухим, усталым. Мать отвечала ему тихо, почти шепотом. Я не разбирал слов. Но через минуту отец вдруг сказал громко, отчетливо:
— Ты врешь, Аня. Я же вижу. Я же чувствую.
Сердце у меня упало. Дальше была тишина. Такая густая, что в ней можно было утонуть. А потом я услышал звук, от которого у меня все сжалось внутри. Мать плакала. Тихо, скупо, пряча лицо в подушку.
Я вернулся на свою раскладушку, накрылся одеялом с головой и зажал уши. Я не хотел ничего слышать. Я хотел, чтобы все это исчезло. Чтобы этот вечер, этот ужин, эта фальшивая улыбка матери — все исчезло. Но оно не исчезало. Оно въедалось в меня, как тот весенний запах гнили, от которого невозможно было избавиться.
Глава 6: Разлом
Утром я проснулся от того, что хлопнула дверь. Я выскочил в коридор. Отца не было. Мать стояла у окна на кухне, курила. Она никогда не курила при нас. Руки у нее дрожали.
— Где отец? — спросил я.
— Ушел, — ответила она, не оборачиваясь.
— Куда?
— Не знаю.
Я оделся и выбежал на улицу. Обежал весь двор, заглянул в гаражи, на пустырь. Отца нигде не было. Я вернулся домой. Мать сидела на кухне за столом, сжимая в руках пустую чашку. Лицо у нее было серое, глаза опухшие.
— Ты ему сказала? — спросил я прямо.
Она подняла на меня глаза. В них был страх.
— Что сказала?
— Не прикидывайся! — крикнул я. — Про Макарова!
Она вздрогнула, как от пощечины. Чашка выскользнула из рук, упала на пол и разбилась. Осколки брызнули в разные стороны. Мы смотрели друг на друга сквозь эту лужу воды и битую керамику.
— Ты... ты откуда?.. — прошептала она.
— Я видел! — заорал я. — Я всё видел! Его машину! Ты думала, я маленький? Ничего я не маленький!
Я выбежал из кухни, влетел в свою комнату и хлопнул дверью так, что штукатурка посыпалась. Я упал на кровать и зарылся лицом в подушку. Мне хотелось умереть. Просто взять и не просыпаться. Чтобы не было этого утра, этих осколков, этого предательства.
Отец вернулся через три дня. Пьяный в стельку, грязный, с разбитым лицом. Его привезли какие-то мужики с вокзала, просто бросили у подъезда. Я с матерью тащил его на себе на четвертый этаж. Он был тяжелый, как мешок с цементом, и мычал что-то нечленораздельное.
Мы затащили его в комнату, свалили на диван. Мать стащила с него ботинки, укрыла одеялом. Отец открыл мутные глаза, посмотрел на нее и сказал:
— Сука... ты... сука...
Она молчала. Только губы у нее побелели. Потом она вышла из комнаты, села на табуретку в коридоре и так и сидела, глядя в одну точку, до самого вечера.
После этого началась другая жизнь. Отец перестал пить. Совсем. Он просто замкнулся. Ходил на службу, приходил домой, садился за стол и молчал. Он не смотрел на мать. Он не смотрел на меня. Он смотрел в стену, на старые обои, и молчал.
Мать пыталась заговаривать с ним, готовила, убирала. Он не реагировал. Однажды она подошла к нему, положила руку на плечо. Он медленно, не глядя на нее, снял ее руку, как снимают прилипший мусор, и вышел на кухню.
Я ненавидел их обоих. Отца за его слабость, за то, что он сдался. Мать за ее ложь, за ее платья, за Макарова. Но больше всего я ненавидел себя. За то, что я ничего не сделал. Промолчал, испугался, спрятался под одеяло. Я был таким же трусом, как они.
Макаров исчез. Я не видел его машины, не видел его самого. Говорили, он уехал в командировку. Или в отпуск. Мне было все равно. Я хотел, чтобы он сдох. Я хотел, чтобы они все сдохли.
Лето в тот год было жарким и пыльным. Мы, пацаны, пропадали на речке, но меня туда не тянуло. Я сидел дома, читал старые журналы или просто лежал на кровати и смотрел в потолок. В квартире стояла мертвая тишина. Мы жили втроем, но были как чужие в коммуналке.
Глава 7: Гроза
В середине июля грянула гроза. Не просто дождь, а настоящий тропический ливень, какой у нас редко бывает. Небо почернело за полчаса, ветер гнул деревья до земли, а потом хлынуло так, что через пять минут двор превратился в озеро.
Я сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел, как потоки воды смывают пыль и грязь. Мать была на работе. Отец должен был быть дома, но его не было. Ушел с утра и не вернулся.
Гром грохнул так, что задребезжали стекла. И в этот момент я увидел его. Отец шел через двор. Без зонта, без куртки, в одной рубашке, которая мгновенно прилипла к телу. Он шел медленно, не прячась от дождя, подставив лицо небу. Он дошел до скамейки, сел на нее и замер. Вода хлестала по нему, а он сидел, как каменный.
Я выбежал на улицу. Дождь хлестал по лицу, мешал смотреть. Я подбежал к отцу, схватил его за руку.
— Пап, ты чего? Пойдем домой!
Он повернул ко мне лицо. Мокрое, бледное, с дикими глазами. Он смотрел на меня и, казалось, не узнавал.
— Пап, вставай! — кричал я, перекрывая шум дождя. — Простудишься же!
Он моргнул, и в глазах его появилось что-то похожее на осознание.
— Серега... — прохрипел он. — Ты иди. Я сейчас.
— Не пойду без тебя!
Я тянул его за руку, и он наконец поднялся. Мы пошли к подъезду, и я чувствовал, как он дрожит. Не от холода, а крупной, внутренней дрожью.
Дома я заставил его снять мокрую одежду, налил ему горячего чаю. Он сидел на кухне, сжимая кружку в ладонях, и молчал. Я сидел напротив и тоже молчал. Гроза стихала, гром уходил за сопки, дождь становился тише.
— Я все знаю, — вдруг сказал он тихо. — Давно.
Я вздрогнул.
— Что знаешь?
— Про них. Еще до командировки знал. Бабы языками треплют. Я думал, может, врут. А потом своими глазами увидел.
Он говорил спокойно, без злобы. Только усталость была в его голосе.
— И чего ты молчал? — спросил я шепотом.
— А что делать? Убить его? Ее? Тебя одного оставить? — он усмехнулся горько. — Думал, перебесится. Думал, если я не замечу, она сама одумается. Глупый.
Он допил чай и поставил кружку.
— Я уезжаю, Серега.
— Куда? — у меня сердце упало.
— В командировку. Долгую. На Север. Год, может, два. Здесь мне больше нельзя. Я с ума сойду.
Он посмотрел на меня, и впервые за долгое время в его глазах было что-то живое.
— Ты как хочешь? Со мной поедешь? Там жилье дадут, школа есть. Не сахар, конечно, но вместе будем.
Я смотрел на него и думал. Уехать отсюда? От матери? От всего этого кошмара? Я представил, как мы с ним вдвоем, где-то там, на краю земли. Без нее. И вдруг мне стало ее жалко. До слез. Она останется одна. С этим Макаровым. Или без него.
— Я не знаю, пап, — сказал я честно. — Можно я подумаю?
Он кивнул, встал и ушел в комнату. Я остался на кухне. Дождь кончился совсем, и в открытое окно пахло мокрой травой и свежестью. А в душе у меня была такая же гроза, только она только начиналась.
Глава 8: Выбор
Неделя до отъезда отца пролетела как один день. Он собрал вещи, оформил документы, попрощался на службе. Дома он почти не появлялся, приходил поздно, ложился спать в своей комнате и утром уходил. С матерью они не разговаривали. Она ходила за ним глазами, пыталась что-то сказать, но он отворачивался или просто выходил.
Я так и не сказал ему, что решил. Я метался. С одной стороны, я хотел быть с ним. Он мой отец, он не сделал ничего плохого. Он просто сломался. А с другой стороны, мать... Как я ее оставлю? Она, конечно, предательница, но она же моя мать. И я видел, как она мучается. Она похудела, почернела, глаза провалились. Она почти не спала, все курила на кухне по ночам.
За день до отъезда я зашел к Витальке. Сидели у него, играли в приставку, но мысли мои были далеко. Виталькин отец, царство небесное, погиб в Чечне. У них вообще никого не было. И я вдруг подумал: а ведь я могу потерять отца. Не так, как Виталькин, а по-другому. Просто он уедет и, может быть, не вернется. Или вернется чужим.
Вечером, когда я вернулся домой, мать сидела на кухне. Перед ней стояла непочатая чашка чая. Она подняла на меня глаза.
— Ты с ним уезжаешь? — спросила она прямо.
Я молчал.
— Я не обижусь, Сережа. Ты имеешь право. Я... я виновата перед тобой. И перед ним.
Голос у нее дрогнул.
— Я дура была, — продолжала она. — Думала, хоть немного тепла, хоть немного нормальной жизни. А он... он просто пользовался. Как только все наружу вышло, он и сбежал. Уехал. Даже не попрощался.
Я вскинул голову. Макаров уехал? Я не знал. Я не видел его машину, но думал, что он просто прячется.
— Совсем уехал? — спросил я.
— Совсем. Перевод оформил. Еще неделю назад.
Она заплакала. Тихо, беззвучно, закрыв лицо руками. Я смотрел на нее и чувствовал, как во мне поднимается что-то тяжелое и горячее. Злость на Макарова. На эту мразь, которая влез в нашу семью, все сломал и сбежал. И жалость к матери. Такую острую, что дышать трудно.
Я подошел к ней, обнял за плечи. Она вздрогнула, прижалась ко мне и разрыдалась уже в голос. Я стоял и гладил ее по голове, как маленькую. А сам думал об отце.
Ночью я вошел в его комнату. Он не спал, лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.
— Пап, — сказал я. — Я остаюсь.
Он не удивился. Медленно повернул голову и посмотрел на меня.
— С ней?
— С ней. Ты прости, пап. Я не могу ее одну.
Он долго молчал. Потом сел на кровати.
— Ты правильно решил, Серега, — сказал он тихо. — Мужик ты. А я... я не смог. Не справился.
Он протянул руку и сжал мое плечо.
— Я буду писать. И деньги присылать. Если что — сразу приеду. Ты только держись.
Утром мы проводили его до автобуса. Он обнял меня крепко, поцеловал в макушку. На мать даже не взглянул. Сел в автобус, и старый «ЛиАЗ» утащил его по разбитой дороге за ворота городка. Я стоял и смотрел, как пыль оседает на придорожные лопухи. Мать стояла рядом, кусала губы и молчала. Мы остались вдвоем.
Глава 9: Вдвоем
Первое время после отъезда отца было странным. Тишина в квартире стала другой. Не мертвой, как раньше, а какой-то... настороженной. Мы с матерью словно притирались друг к другу заново. Я не знал, как с ней разговаривать, о чем. Она тоже боялась лишний раз подойти.
Я злился на нее. Это чувство никуда не делось, оно просто затаилось глубоко внутри. Иногда, глядя на нее, я вспоминал ту тень на кухне, и во мне все переворачивалось. Но я молчал. Я дал слово, что останусь, и должен был его держать.
Мать устроилась на вторую работу — уборщицей в Дом офицеров. Возвращалась затемно, валилась с ног, но денег все равно не хватало. Я тоже пытался помогать: мыл машины местным коммерсантам, которые изредка заезжали в городок, таскал ящики в магазине у тети Зины. За это мне давали продукты или мелочь.
Мы стали ближе. Не потому что простили друг друга, а потому что выживать вместе было легче, чем порознь. По вечерам мы сидели на кухне, пили чай с сушками и молчали. Иногда она рассказывала про свою работу, про больных в санчасти, про сплетни. Я слушал и кивал.
Она ни разу не заговорила о Макарове. И я не спрашивал. Его имя стало табу, запретной зоной, заходить в которую не решался ни один из нас. Но оно висело в воздухе, как тот запах гнили по весне.
Как-то я нашел в ее комоде письмо. Неотправленное, без конверта. Я не должен был его читать, но прочел. Она писала своей сестре в другой город: «...я не знаю, как жить дальше. Сын смотрит на меня волком, хотя старается не показывать. Муж уехал и даже не звонит. А этот гад, которого я пустила в свою жизнь, оказался просто трусом. Я осталась одна. И самое страшное, что я сама во всем виновата...»
Я положил письмо на место. В тот вечер я впервые за долгое время обнял ее сам. Просто подошел и обнял со спины, когда она мыла посуду. Она замерла, а потом ее плечи затряслись. Мы стояли так долго, и я чувствовал, как сквозь тонкую ткань халата идет от нее жар.
Осенью пришло письмо от отца. Короткое, сухое. Он писал, что устроился, что там холодно и работы много. Деньги приложил. Для меня. Про мать ни слова. Я ответил ему таким же коротким письмом. Написал про школу, про то, что у нас все нормально. Про мать не написал ничего.
Я врал им обоим. Отцу — что у нас все хорошо. Матери — что я ее простил. Себе — что все это когда-нибудь закончится и мы снова будем семьей. Врать было легче, чем жить правдой. Правда была слишком тяжелой.
Глава 10: Зима
Та зима запомнилась мне на всю жизнь. Не холодом, а одиночеством. Отец перестал писать. Деньги приходили еще пару раз, а потом перестали. Мать писала в часть, но ответа не было. Я понимал, что он вычеркнул нас. Вычеркнул меня. Я не мог в это поверить, но факт оставался фактом.
Я замкнулся еще больше. Перестал гулять с пацанами, сидел дома, читал или просто смотрел в окно на занесенные снегом машины и редкие фигуры прохожих. Мать билась как рыба об лед. Она бралась за любую работу: мыла полы в школе, помогала на почте, даже колола дрова старухам в частном секторе за городком. Она приходила домой и падала без сил.
Я смотрел на ее руки. Они стали красными, шершавыми, с вечно полопавшейся кожей. Это были руки не женщины, а рабочей лошади. И каждый раз, глядя на них, я вспоминал, чьими руками они стали такими. Моими. Потому что она тянула меня. Из-за меня она вкалывала на двух работах. Если бы не я, она бы, наверное, уехала, начала новую жизнь. А она осталась здесь, в этой дыре, ради меня.
В декабре мать сильно заболела. Простудилась на морозе, слегла с температурой. Я вызывал фельдшера из санчасти, та сказала — воспаление легких. Нужны лекарства, хорошее питание, покой. А где их взять?
Я продал все, что можно было продать: старый отцовский приемник, свои книжки, даже коллекцию значков, которую собирал с детства. Денег хватило на самые дешевые таблетки и пару килограммов картошки. Я сидел у ее постели, менял компрессы, варил бульон из куриных костей, которые выпросил в столовой.
Она лежала, худая, бледная, с горящими от жара глазами, и смотрела на меня.
— Сереженька, — шептала она. — Прости меня. За все прости.
— Молчи, — говорил я. — Не разговаривай. Поправляйся сначала.
Она поправлялась медленно. Целый месяц я не ходил в школу, ухаживал за ней. К Новому году ей стало лучше. Она встала, начала понемногу ходить по квартире. Мы встретили праздник вдвоем. На столе была вареная картошка и банка кильки в томате, которую я где-то раздобыл.
Мы сидели на кухне, за окном взлетали редкие ракеты, которые запускали пацаны во дворе, и молчали. Потом мать взяла меня за руку.
— Спасибо тебе, сынок. Ты меня вытащил.
— Ты бы и не заболела, если бы не я, — буркнул я.
— Не говори глупостей. Ты моя жизнь. Все, что у меня есть.
Она заплакала. Я обнял ее, и мы сидели так долго, под бой курантов, который доносился из телевизора у соседей за стеной. Я думал о том, что мы, наверное, никогда не будем счастливы по-настоящему. Но у нас есть друг у друга. И это, наверное, дороже всякого счастья.
Глава 11: Весна надежд
К весне мать окрепла. Она даже стала улыбаться, чего с ней давно не было. Мы как-то незаметно для себя превратились в команду. Я уже не был ребенком, а она перестала быть просто матерью. Мы были двумя людьми, которые выживают в этом мире, и выживают только благодаря друг другу.
Я устроился работать на автомойку при местном гаражном кооперативе. Платили копейки, но зато можно было мыть машины после школы и по выходным. Мать устроилась уборщицей в администрацию городка, там платили чуть лучше. Мы даже начали понемногу откладывать. Я мечтал поступить в училище, выучиться на автомеханика, уехать отсюда и забрать мать с собой.
В марте пришло письмо. Обратный адрес был незнакомый, из-под Мурманска. Я вскрыл конверт трясущимися руками. Писал отец. Вернее, писал не он. Писал его сослуживец.
Отец погиб. Еще в январе. Вертолет, на котором он летел, разбился в горах при выполнении какого-то задания. Подробностей не сообщали. Его похоронили там же, в закрытом гарнизоне. Сослуживец писал, что он много пил в последнее время, ходил сам не свой. И что перед последним вылетом он отдал ему письмо для нас, наказал отправить, если с ним что случится.
В конверте был другой конверт, помятый, с моим именем. Я открыл его. Письмо было коротким, написано нетвердым почерком, видимо, пьяным.
«Сынок, прости меня за все. За то, что уехал, за то, что бросил. Я не смог смотреть ей в глаза. И тебе не смог. Я слабак. Ты прости меня, если сможешь. Я вас люблю. Обоих. И её тоже, хоть и проклинаю. Береги её. Ты теперь за главного. Прощай. Отец».
Я прочитал письмо раз, другой, третий. Я не плакал. Просто сидел на табуретке в коридоре и смотрел на эти кривые строчки. Мать подошла, взяла письмо, прочитала. Потом прижала его к груди и заплакала навзрыд, как плачут по-настоящему только один раз в жизни.
Я обнял ее. Мы сидели на полу в коридоре, обнявшись, и плакали. За отца. За нас. За ту жизнь, которую мы могли бы прожить вместе и которую просрали. Все просрали. Он, она, я. Все.
На похороны мы не поехали. Не было денег. Да и куда ехать? В какой-то закрытый городок, где даже не скажут, где его могила? Мы поставили свечку в местной церквушке, той самой, что стояла на отшибе у кладбища. Мать долго стояла на коленях перед иконой, шевелила губами. Я стоял рядом и смотрел на огонек свечи. Мне казалось, что это душа отца смотрит на нас оттуда, прощает нас.
Весна в тот год пришла ранняя. Снег сошел быстро, и уже в апреле было сухо и тепло. Я часто ходил на то место, где мы с отцом сидели во время грозы. Сидел на лавочке, смотрел на сопки и думал о нем. О том, что он навсегда останется для меня загадкой. Человеком, который любил, но не смог простить. Который ушел и не вернулся.
Глава 12: Память
Сейчас мне сорок два. Я живу в областном центре, у меня своя автомастерская, жена, двое детей. Мы неплохо живем, по нынешним меркам. У детей есть все: компьютеры, телефоны, модная одежда. Но они никогда не узнают того, что узнал я. Не поймут, что такое, когда в кармане нет ни копейки, а мать больна. И слава богу.
Я редко езжу в тот городок. Говорят, его почти расформировали. Часть перевели, квартиры стоят пустые или их продают за бесценок. Тетя Зина умерла, Виталька спился и замерз где-то в гаражах, Санёк сидит за разбой. От нашего детства не осталось ничего.
Мать умерла пять лет назад. Рак. Я возил ее по лучшим врачам, делал операции, но не помогло. Она угасала медленно, но без боли, спасибо лекарствам. В последние дни она часто вспоминала отца. Звала его. Шептала его имя. Я сидел рядом, держал ее за руку и плакал. Я простил ее давно. Еще той зимой, когда мы выживали вдвоем.
Перед смертью она отдала мне старую шкатулку. В ней лежали фотографии. Мои детские, отца в форме, их свадебная. И то самое письмо от Макарова, которое я нашел тогда, в ее комоде. Оно так и осталось неотправленным. Я прочитал его еще раз. Оно было полно боли и раскаяния. Она писала сестре, что хочет умереть, что не может жить с таким грузом.
Я сжег это письмо на ее могиле. Вместе с высохшими цветами. Пусть все останется там. Мне не нужно это помнить.
Сегодня я приехал сюда, в этот городок. Стою у нашего подъезда. Дом еще не снесли, но он выглядит жутко: облупленный, с выбитыми стеклами в некоторых квартирах. Наша дверь заколочена ржавыми листами железа. Я смотрю на окна четвертого этажа. Там, за этими стеклами, когда-то была моя жизнь. С отцом, с матерью, с предательством и прощением.
Я достаю папиросу. Не курю уже лет двадцать, но сегодня куплю. Закуриваю, смотрю на сопки, на шлак под ногами, на этот забытый богом уголок. Здесь выживали не благодаря, а вопреки. Здесь ломались люди, но и находили в себе силы жить дальше.
Отец смотрит на меня с той единственной фотографии, что стоит у меня дома на полке. Молодой, красивый, в форме, с орденами. Он не знает, что я его простил. Что я понял его слабость и его боль.
Я тушу папиросу о перила и иду к машине. Пора домой, к семье. Но частица меня навсегда останется здесь, в этом дворе, на этой лавочке, где мы сидели с отцом под проливным дождем. Живые и уже почти мертвые.
В машине играет какая-то старая кассета. Я включаю радио, чтобы заглушить тишину. За окном проплывают сопки, редкие домики, бескрайнее небо. Я думаю о матери, об отце. О том, что любовь и предательство часто идут рука об руку. И что простить — это единственный способ остаться человеком.
Городок остается позади, тает в зеркалах заднего вида, как сон. Как страшный, тяжелый сон, от которого просыпаешься в холодном поту, но с облегчением, что это всего лишь сон. Только это был не сон. Это была жизнь. Моя жизнь. И другой у меня не будет.