Любовь Ивановна по-хозяйски отодвинула колченогий стул от стены. Уселась за стол, окинула придирчивым взглядом голые бетонные стены и щербатый пол. Поправила массивное золотое кольцо на пухлом пальце.
— Ленка, ну что ты как неродная. Димке тяжело сейчас. Жена в декрете, ипотека эта проклятая душит. Могла бы и пустить племянника пожить в свою новую однушку. По-родственному!
Лена прислонилась к дверному косяку. Десять лет прошло со смерти бабушки. Десять лет Лена моталась по чужим углам. Отдавала арендодателям львиную долю зарплаты. Ждала хозяев, которые заявлялись с внезапными проверками, терпела соседей-алкашей. Собирала вещи в картонные коробки каждый раз, когда очередную квартиру решали продать.
Только месяц назад она въехала в свою собственную берлогу. Влезла в кредиты по уши. Здесь пахло старой пылью и чужой жизнью, ремонта не было со времён постройки дома, зато метры — свои.
И тут же на пороге нарисовалась тётя Люба. С порога заявила, что пришла проведать племянницу, а на деле сразу перешла к требованиям.
— Серьёзно?
Лена сунула ладони в задние карманы джинсов, чтобы не выдать дрожь в руках.
— Пустить Димку с женой и ребёнком в мою однушку? А я где буду?
— А что такого?
Тётка дёрнула плечом, словно речь шла о сущем пустяке.
— Ты же одна живёшь. Детей нет, мужика тоже не предвидится. А они свою двушку сдавать будут, хоть копейку лишнюю заработают, кредиты закроют.
Надо же помогать семье, деточка.
— Тётя Люба, вы себя слышите?
Лена качнула подбородком в сторону единственной комнаты.
— У меня тут даже спального места нормального нет. Матрас надувной на полу брошен. Куда я их пущу?
— Ой, ну не прибедняйся. Купишь раскладушку, на кухне поставишь. Тут места вон сколько. Годик перекантуются, и всё. Димка же мальчик, ему семью кормить надо. А Оксанка его, принцесса вафельная, пилит каждый день, что денег нет. Малому памперсы нужны, питание всякое.
Лена слушала этот знакомый с детства монолог. Всё для Димки. Димка — свет в окошке.
— Пусть Димка машину свою продаст.
Сухо посоветовала Лена.
— Ту самую, которую в автосалоне взял полгода назад, чтобы перед друзьями шикануть. Вот и будут деньги на памперсы.
— Не смей так про брата!
Взвилась Любовь Ивановна.
— Машина ему для статуса нужна!
Он работу хорошую ищет, не может же он на собеседования на автобусе ездить! А ты эгоистка, Ленка. Вся в мать свою. Той тоже вечно больше всех надо было. Никакого сочувствия к близким.
Упоминание матери резануло по больному. Лена молча проглотила колкий ком в горле. Спорить с тёткой о матери было бесполезно — та всегда выставляла себя святой мученицей, тянувшей всю родню.
— Значит так.
Лена шагнула к столешнице.
— Никаких Димок здесь не будет. Ни на год, ни на месяц, ни на день. Я эту квартиру горбом заработала. Работала в две смены на складе, здоровье там оставила.
— Да ты хамка!
Любовь Ивановна хлопнула ладонью по столешнице.
— Я к ней со всей душой! Пришла посмотреть, как устроилась! Думала, ты поумнела с годами. А ты из-за паршивых метров удавиться готова!
Семья должна держаться вместе в трудные времена!
Лена коротко хмыкнула.
— Семья? Это когда вы бабушкину квартиру десять лет назад продали, а меня на улицу выставили с одним чемоданом? Хорошая у нас семья. Крепкая.
Тётка чуть отвернулась. Переставила солонку на пару сантиметров в сторону. Этот жест всегда выдавал её раздражение.
— Я всё по закону сделала.
Отрезала Любовь Ивановна.
— Я — прямая наследница. Дочь. А ты кто? Внучка. Бабушка старая была, не соображала ничего. А я за ней ухаживала!
— Ухаживали?
Лена приподняла бровь.
— Вы к ней раз в полгода заезжали. Я у неё жила последние три года. Я ей уколы ставила и в поликлинику водила.
— Не выдумывай! Я продукты возила!
Повысила голос тётка.
— И похороны я оплачивала! Гроб хороший купила, поминки в кафе заказала. Знаешь, в какую сумму мне это встало?
— Знаю. Вы оплатили это с её же сберкнижки. Бабушка на похороны сама себе скопила.
Любовь Ивановна замялась, но тут же пошла в новую атаку. Защита у неё всегда строилась на нападении.
— Зато я тебе машинку швейную отдала!
С вызовом рубанула она.
— «Зингер»! Раритет! Память о бабушке! Между прочим, антикварная вещь, могла бы и спасибо сказать, а не упрекать меня метрами!
Лена молча смотрела на тётку. Этот старый, неподъёмный «Зингер» в деревянном кофре. Лена таскала его за собой по всем съёмным углам. Надрывала спину, платила грузчикам за лишний вес при переездах. Выкинуть рука не поднималась — действительно, единственное, что осталось от бабушки. Тётка тогда вынесла его в подъезд и велела забирать, пока не передумала.
До позавчерашнего дня Лена так и думала, что это просто старый хлам на память.
— Подождите секунду.
Лена развернулась и вышла в комнату.
Любовь Ивановна недовольно заворчала ей вслед. До Лены доносились обрывки фраз про неблагодарную молодёжь, зря потраченное время и Оксанку, которая была права насчёт Ленкиного скверного характера.
Лена вернулась через минуту. В руках она держала плотный, сложенный вчетверо лист бумаги. Бумага заметно пожелтела на сгибах и пахла машинным маслом.
Она бросила лист на стол перед тёткой.
— Что это?
Любовь Ивановна брезгливо подцепила бумагу длинным ногтем с идеальным маникюром.
— Разверните. Почитайте. Не торопитесь.
Тётка нехотя развернула лист. Скользнула глазами по тексту. Лена внимательно следила за её лицом. Любовь Ивановна только часто-часто заморгала, а потом медленно опустила руки на колени.
Она аккуратно сложила документ по старому сгибу и положила обратно на стол. Лицо её стало непроницаемым.
— И где ты эту бумажку выкопала?
Бесцветным тоном поинтересовалась Любовь Ивановна.
— В «Зингере». Помните, вы мне его так щедро всучили десять лет назад? Я позавчера, перед самым переездом сюда, решила деревянный поддон почистить. Там щель была сбоку, забитая пылью. Я её кухонным ножом поддела. А там, под слоем спрессованной грязи, этот конверт приклеен. Намертво.
Любовь Ивановна упёрлась взглядом в щербатый пол. Пальцы её нервно теребили застёжку сумки.
— Это просто черновик, Ленка. Мало ли что старый человек нацарапал. Она последние годы вообще со странностями была. Память подводила.
— Там печать нотариуса, тётя Люба.
Лена чеканила каждое слово, не повышая голоса.
— Синяя печать. Регистрационный номер. И подпись. Завещание составлено по всем правилам за год до её смерти. Нотариус приходил на дом, когда вы в отпуск уезжали. Бабушка оставила свою двушку мне. Не вам.
— Глупости!
Тётка резко дёрнула плечом.
— Какая печать? Подделка это всё! Ты сама эту бумажку напечатала, чтобы с меня денег стрясти!
— Вы прекрасно знаете, что не подделка. Вы искали это завещание после похорон. Перерыли все шкафы, все книги перетрясли. Я же помню, как вы полки выворачивали. А в старую машинку заглянуть ума не хватило. Бабушка хитрая была, знала, что вы первым делом документы шерстить пойдёте.
Любовь Ивановна подобралась. Вся её расслабленная поза исчезла, уступив место жёсткой, агрессивной защите. Глаза сузились.
— А ты не ори на меня!
Осадила она Лену, хотя та говорила совершенно тихо.
— Ну, нашла и нашла! Дальше что?
— Вы украли мою квартиру. Вы знали, что бабушка всё отписала мне, и скрыли это. Оформили наследство по закону, как единственная дочь.
— И правильно сделала!
Рявкнула тётка.
— Ты себя-то вспомни десять лет назад!
— Что мне вспоминать? Мне двадцать восемь было. Я работала сутками на ногах.
— Вот именно! Пахала за копейки! И с каким-то оболтусом тогда путалась. Как его звали? Вадик? Костик? Музыкант недоделанный!
— Это не ваше дело.
— Моё!
Заголосила Любовь Ивановна.
— Ты же тогда глупая была, зачем тебе квартира? Ты бы её продала и деньги этому хмырю отдала на его гитары! Или профукала бы на какую-нибудь ерунду, как твоя мать! У тебя ни ума, ни опыта житейского не было!
Лена слушала этот словесный поток и поражалась. Человек сидел перед ней с доказательствами собственного обмана и не собирался извиняться.
— А вы, значит, спасли недвижимость?
Спросила Лена, скрестив руки на груди.
— Спасла! Я мать, я лучше знаю, кому нужнее! Димка тогда жениться собирался первый раз. Ему старт нужен был. Он парень толковый, амбициозный. Я бабушкину двушку продала, ему добавила, они хорошую квартиру взяли. Бизнес он свой открыл. Нормальное дело. Семья должна друг друга поддерживать!
Ни капли раскаяния. Ни тени вины. Тётка сидела на кухне, купленной Леной ценой бессонных ночей, и всерьёз считала себя спасительницей рода.
— Нормальное дело?
Лена шагнула ближе к столу.
— Вы украли у меня десять лет нормальной жизни. Десять лет, тётя Люба. Я по чужим углам скиталась. Ела пустые макароны, потому что платить за аренду было нечем. А ваш Димка на мои деньги стартанул?
— Замолчи!
Любовь Ивановна вскочила, чуть не опрокинув стул.
— Не смей так про брата говорить! Он не виноват, он вообще не знал ничего про бумаги!
— И как? Помог ему старт?
Лена не отступала.
— Бизнес его прогорел через два года. Жена сбежала. Теперь вот вторая на шее сидит. Раз он такой молодец, что ж вы припёрлись ко мне просить за него? Зачем ему на мою раскладушку переезжать, если у него всё так здорово вышло под вашим мудрым руководством?
Тётка замялась. Спесь слетела окончательно, сменившись суетливой злобой человека, загнанного в угол.
— Так кризис в стране. Я тебе русским языком объясняю. Работу он потерял. Фирма закрылась. Им бы перекантоваться пару месяцев...
— Значит так.
Оборвала её Лена.
— Берите свою сумку. И на выход.
— Ты чего?
Любовь Ивановна зыркнула на племянницу.
— Ленка, ты из-за этой старой бумажки родственные связи рушить будешь? Да у неё срок давности сто раз вышел! Ни один суд у тебя это не примет! Десять лет прошло, всё уже поделено и продано! Поздно кулаками махать!
— Мне плевать на суд.
Припечатала Лена.
— Я эти деньги уже мысленно похоронила. И вас вместе с ними. Хватит. Чтобы духу вашего здесь не было. Ни вашего, ни Димкиного.
— Да ты ненормальная!
Тётка подхватила свою дорогую кожаную сумку, судорожно застёгивая молнию.
— Я к ней со всей душой! По-родственному пришла! А она из-за старой бумажки удавиться готова! Жлобьё! Вся в мать!
— Вон.
Любовь Ивановна метнулась к выходу. Загрохотала входная дверь, щёлкнул замок. Шаги по бетонной лестнице быстро стихли.
Лена осталась стоять посреди пустой кухни. Подошла к столу, взяла пожелтевший лист с синей печатью. Провела пальцем по подписи бабушки. Тётка была права в одном — юридически доказать сейчас что-то почти нереально. Сроки давности, продажа добросовестному покупателю, суды на долгие годы. Сил на эту войну у Лены просто не было.
Она аккуратно разорвала плотную бумагу пополам. Потом ещё раз. И отправила обрывки в мусорное ведро под раковиной.
Делать нечего. Прошлого не вернёшь, а отравлять себе будущее судами и бесконечной грызнёй она не собиралась.
Через месяц Любовь Ивановна позвонила как ни в чём не бывало. Поздравила с каким-то церковным праздником, елейным голосом пожелала здоровья и тут же начала щебетать про то, что Оксанка с Димкой всё-таки сняли комнату на окраине, и им очень тяжело финансово. Могла бы, мол, и подкинуть брату немного на питание.
Лена молча нажала красную кнопку сброса. Зашла в настройки телефона и отправила номер тётки в чёрный список. Следом туда же полетел номер Димки.
Она окинула взглядом свою кухню. Здесь ещё предстояло много работы, нужно было клеить обои и менять линолеум, но впервые за десять лет ей дышалось абсолютно легко.