Аня возвращалась с работы пешком. Осенний ветер гнал по асфальту пожухлые листья, и ей вдруг подумалось, что жизнь — это тоже такой лист: сначала зелёный и полный сил, потом жёлтый и сухой, а потом его сметают в кучу и сжигают.
Она замерла у подъезда, увидев знакомую фигуру на лавочке. Женщина куталась в дешёвое пальто и нервно теребила в руках целлофановый пакет. Аня узнала её сразу, хоть не видела больше пятнадцати лет.
— Аня... доченька...
Голос был тот же — сипловатый, с натужной ласковостью, от которого в детстве хотелось залезть под кровать.
— Ты что здесь делаешь? — Аня даже не поздоровалась.
— Я... я приехала. Совсем. К тебе. — Женщина встала, пакет жалобно хрустнул. — Можно я поднимусь? Хоть чаем напоишь? Замёрзла я, пока ждала.
Аня молча открыла дверь подъезда. Валентину — ту самую женщину, которую положено называть матерью, — впустила в свою жизнь ровно настолько, насколько впускают случайных попутчиков в купе поезда: до первой станции.
— Проходи. Только разуйся, у меня ковёр светлый.
Квартира у Ани была хорошая. Двушка в новостройке, светлая, с панорамными окнами и дизайнерским ремонтом. Валентина оглядывалась с плохо скрываемой завистью, разувалась медленно, рассматривая каждый угол.
— Хорошо живёшь... — протянула она. — А я вот... сама знаешь.
Аня знала. Бабушка, царствие ей небесное, писала редкие письма (потом эсэмэски, потом ватсап), из которых следовало, что Валентина мотается по мужикам, живёт то в одном городе, то в другом, детей больше не нажила и вообще «вся в себе, как таракан в спичечном коробке».
— Чего приехала? — Аня поставила чайник и облокотилась на кухонный гарнитур, глядя на гостью в упор. — Если денег — сразу нет.
— Зачем ты так, доча? — Валентина обиженно поджала губы. — Я по тебе соскучилась. Повидать приехала. Пожить немного.
Аня усмехнулась. Она ждала этого момента всю жизнь. И боялась его. И ненавидела себя за то, что до сих пор колотится сердце, когда эта женщина рядом.
— Пожить? У меня?
— Ну да. Ты же моя дочь. Куда мне ещё ехать?
Ане было пять лет, когда мать впервые ушла «ненадолго». Это «ненадолго» растянулось на полгода. Бабушка тогда плакала по ночам, думая, что внучка не слышит. Аня слышала. И запомнила.
В семь лет мать появилась с новым мужем, дядей Славой. Они жили вместе целых два месяца. Дядя Слава щипал Аню за щёки и называл «мелкой». А потом мать ушла от него, а Аня осталась с бабушкой опять.
В десять лет Валентина приехала с букетом на день рождения. Привезла дешёвую куклу, которую Аня всё равно любила, потому что «от мамы», и исчезла на следующий же день. Бабушка тогда сказала: «Не жди ты её, дочка. Она как перелётная птица: где тепло, туда и летит».
В пятнадцать Аня перестала ждать совсем. Перестала дёргаться, когда в школе спрашивали «кем работают родители». Научилась говорить: «У меня только бабушка».
Бабушка умерла три года назад. Аня уже сама была дизайнером с именем, заказами и ипотекой. Она похоронила единственного родного человека и даже не пыталась искать ту, которую когда-то называла мамой.
А теперь эта «мама» сидела на её кухне, грела руки о кружку и говорила:
— Ты не представляешь, как я по тебе скучала. Думала о тебе каждый день. Фотки твои в интернете смотрела. Какая ты стала красивая...
— Врёшь, — спокойно сказала Аня. — Если бы скучала — приехала бы раньше. Пятнадцать лет — большой срок. Даже чтобы долететь с другой планеты.
Валентина всхлипнула. Или сделала вид, что всхлипнула.
— Ты не понимаешь... У меня жизнь тяжёлая была. Я сама ребёнком была, когда тебя родила. Девятнадцать лет — какой из меня родитель? Я выживала, как могла.
— Ага. Выживала. Только почему-то бабушка выживала без тебя, а ты с мужиками своими выживала.
— Аня! — Валентина поставила кружку так резко, что чай расплескался по столу. — Я твоя мать! Имею право!
— На что? На мою квартиру? На мою жалость? На то, чтобы я тебя на старости лет приняла и обласкала? — Аня говорила всё так же ровно, но внутри у неё всё горело. — Ты имела право, когда мне пять лет было, и я в садике ревела, потому что всех мамы забирают, а меня бабушка. Ты имела право, когда мне аттестат вручали, и я в зал выходила, зная, что смотреть всё равно некому. Ты имела право, когда я в общаге институтской голодала, потому что стипендия маленькая, а бабушка болела. Где ты была? С кем ты выживала в эти моменты?
Валентина молчала. Слёзы — теперь уже настоящие — катились по её морщинистым щекам. Морщины появились недавно, Аня отметила это профессиональным взглядом. Раньше мать была красивой — на старых фотографиях, которые бабушка хранила в шкатулке. Сейчас это была уставшая пожилая женщина с испитым лицом и дрожащими руками.
— Я старая, Аня. Мне пятьдесят три. Здоровья нет. Работы нет. Пенсии нет. Если ты меня не примешь — мне хоть в петлю.
— А мне пять лет было, — тихо сказала Аня. — Я тоже могла в петлю. Но бабушка сказала: живи, внученька, назло всем.
Валентина осталась. Аня не смогла выставить её в тот вечер. Сказала: «Переночуешь, а завтра решим». Но завтра превратилось в послезавтра, послезавтра — в неделю, а через месяц Валентина уже чувствовала себя хозяйкой.
Она переставляла вещи на кухне, потому что «так удобнее». Она стирала свои вещи и вешала их в ванной, хотя Аня просила этого не делать. Она включала телевизор на полную громкость, когда Аня работала. Она комментировала каждый Анин звонок клиентам:
— Ты с ними помягче, они же денег дают.
— Это моя работа, мам. Не лезь.
— Какая ты грубая стала. В кого только?
— В тебя.
Валентина обиженно замолкала, но ненадолго. Через час она уже снова что-то советовала, трогала, передвигала, лезла.
— Ты почему на ужин только салат? Мужика тебе надо, мужика! Одной-то тоскливо.
— Мне не тоскливо.
— Врёшь, всем тоскливо. Я вот без мужика вообще жизни не понимаю.
— Я знаю. Потому ты нас с бабушкой и бросила.
— Опять двадцать пять! — Валентина закатывала глаза. — Сколько можно прошлое ворошить? Я же изменилась! Я же к тебе приехала!
— Ты приехала, потому что тебе некуда деться. Если бы у тебя был очередной мужик с квартирой, ты бы обо мне даже не вспомнила.
Ссоры становились всё чаще. Аня чувствовала, что сходит с ума. Её дом перестал быть её домом. Везде была мать — её вещи, её запах (дешёвые духи из перехода), её голос, её вечное недовольство.
— Холодно у тебя, батареи еле тёплые.
— Ты регулятор прикрути, сама холодно сделала.
— Еда безвкусная, ты соли не жалей.
— Ты дизайнер, а чашки вон какие страшные купила.
— Почему у тебя иконы нет? Нехорошо.
— Когда ты замуж-то? Часики-то тикают.
В одну из ночей Аня не выдержала. Встала в три часа, накинула халат и вышла на кухню. Валентина сидела там, пила чай и смотрела в окно.
— Не спится? — спросила Аня.
— Давление, — вздохнула та. — Ты иди ложись, я тихо.
Аня села напротив. Посмотрела на мать долгим, тяжёлым взглядом.
— Я тут подумала... — начала она. — Всё думаю, как бы сложилось, если бы ты не ушла тогда. Если бы ты была со мной. Если бы я росла не с бабушкой, а с тобой.
Валентина оживилась, подалась вперёд.
— Я бы тебя любила! Я бы тебя баловала! Мы бы...
— Нет, — перебила Аня. — Я не про то. Я про то, что я бы, наверное, была другой. Более домашней, что ли. Мягче. А может, наоборот — такой же, как ты. Бросала бы всех и бегала за мужиками. Бабушка меня спасла. Она меня вырастила человеком. А ты... ты просто родила.
Валентина побледнела.
— Зачем ты так жестоко? Я же мать.
— Мать — это не та, кто родил. Мать — это та, кто воспитывал, кормил, лечил, ночами не спал. Бабушка — вот моя мать. А ты... — Аня покачала головой. — Ты чужая тётка, которая явилась под старость, потому что больше некуда.
— Как ты смеешь! — Валентина вскочила, кружка опрокинулась, чай потёк по столу. — Я жизнь тебе дала! Я кровь свою!
— Ты дала мне жизнь и сбежала. Это не подвиг, это биология. Кошка и та котят кормит, пока они не вырастут. А ты даже кошкой не была.
Валентина заплакала. Громко, навзрыд, как плачут дети, когда у них отнимают игрушку. Аня смотрела на неё и чувствовала... ничего. Пустоту.
— Я думала, мы... я думала, ты простишь... — сквозь слёзы бормотала мать.
— Я простила. Давно. В том-то и дело, что простила. Я не злюсь на тебя. Я просто... мне всё равно. Ты для меня никто.
Утром Аня помогла матери собрать вещи. Тот самый целлофановый пакет, с которым та приехала, теперь был набит битком.
— Куда я пойду? — Валентина стояла в прихожей, кутая плечи в пальто.
— Сними квартиру. Или найди очередного дядьку. Ты это умеешь.
— У меня денег нет.
— Я дам на первое время. Но больше не приходи.
Аня протянула конверт. Валентина взяла дрожащими руками, заглянула внутрь, хотела что-то сказать, но Аня уже открывала дверь.
— Ты ещё пожалеешь, — тихо сказала мать, переступая порог. — Когда меня не станет, будешь локти кусать, что мать родную выгнала.
— Может быть, — кивнула Аня. — Но это будет моё сожаление. А жить с тобой — это каждый день сожалеть, что ты вообще родилась на свет.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Аня прислонилась спиной к холодной филёнке и закрыла глаза. В груди саднило, будто старую рану кто-то ковырнул грязной палкой. Но вместе с болью приходило странное, почти забытое чувство — свобода.
Она прошла на кухню, вытерла вчерашний чай со стола, вымыла кружки. Открыла холодильник, достала продукты и начала готовить салат — для себя одной.
Из колонок тихо играл джаз.
Телефон пиликнул — клиент одобрил эскиз. Работа есть, жизнь есть. Всё будет хорошо.
А за окном осенний ветер гнал по асфальту пожухлые листья. Но Аня на них даже не смотрела. Она думала о том, что весной обязательно посадит на балконе цветы. Много-много цветов. Для себя.
Потому что себя — единственного человека, который никогда не предавал, — нужно любить и баловать.
И точка.