Лейла не могла понять:что изменилось после той ночи, какая она на самом деле, в какой роли она сейчас. Он писал каждое утро. Коротко, сухо, но писал.
Раиль (8:14): Доброе утро. Как спалось?
Раиль (8:15): Я сегодня на объекте до вечера. И скидывал в мессенджере фотографию строительных лесов.
Раиль (8:15): Может, увидимся?
Она отвечала. Тоже коротко. Тоже сухо. Пыталась держать ту самую дистанцию, о которой они договорились. Но внутри всё ликовало: «Он помнит. Он хочет. Он будет».
А вечером приходило:
Раиль (19:42): Прости. Завал, устал. Давай завтра?
И так — раз за разом. Она не ждала. Хотела, но не ждала.
Днём — работа. Новая, интересная, выматывающая. Коллеги, которые смотрели с любопытством. Задачи, которые требовали включённости. Кофе в маленькой кофейне за углом, где бариста уже знал её заказ — латте с миндальным сиропом. Она входила в ритм. Входила в город. Входила в новую жизнь, а вечером, когда стихал шум офиса, когда город за окном зажигал огни, — начиналась настоящее единение с собой, со своими мыслями, ожиданиями и чувствами. Она проверяла телефон каждые пять минут. Потом каждые десять. Потом через силу заставляла себя убрать его в ящик, чтобы не видеть экран. Он писал не каждый день. Иногда через день. Иногда через два. Иногда ночью — пьяный, нежный, чужой.
Раиль (23:47): Скучаю.
Она отвечала сразу, забывая про все правила, про все договоры, про всё на свете.
Лейла (23:48): Я тоже.
А утром — новый день и молчание. Качели раскачивались. Она то взлетала до неба от его редких сообщений, то падала в пропасть от его молчания. И в каждом падении думала: «Всё. Хватит. Я больше не буду». Но проходил день, и телефон оживал.
Раиль (18:23): Ты где?
Лейла (18:24): Иду домой через парк, а ты?
Раиль (18:24): Рядом. Можно заеду?
И она снова летела вверх. Надевала красивое бельё. Смотрела в зеркало. Улыбалась себе.
— Ты дура, — говорила она своему отражению. — Но тебе можно. Знаю, — отвечало отражение. — Но как же хорошо, когда он рядом.
Однажды она не выдержала.
Лейла (22:03): Зачем ты так делаешь?
Раиль (22:04): Как?
Лейла (22:04): То появляешься, то исчезаешь. Я не понимаю.
Он не отвечал час. Два. Три. Она лежала в темноте, сжимая телефон, и ненавидела себя за то, что написала. За то, что нарушила договор. За то, что призналась в своей слабости.
Ответ пришёл в час ночи.
Раиль (01:14): Я не умею по-другому. Если я начну писать каждый день, я привяжусь, а я не хочу.
Раиль (01:15): Не дави. Я такой, какой есть.
Она смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё сжимается. Он сказал правду. Самую страшную правду. Он не хотел привязываться. Он не хотел её. Он хотел только те редкие моменты, когда ему было одиноко и нужно было тепло. Она была для него грелкой. Красивой, удобной, доступной горелкой. Она не спала всю ночь, а утром пришло:
Раиль (07:32): Доброе утро. Как спалось?
И она ответила, потому что не могла не ответить.
Их встречи были вспышками.
Он приезжал на мотоцикле, и она снова садилась сзади, обхватывала его за талию, прижималась щекой к косухе и чувствовала ветер, свободу, жизнь. Он рассказывал о стройках, о поставщиках, о проблемах с подрядчиками. Она слушала и удивлялась — он был другим, когда говорил о деле. Живым. Настоящим.
Потом они ехали к нему. В пустой дом с огромной кроватью. И там начиналось то, ради чего, как она себе врала, она всё это терпела.
Его руки, губы, шёпот. То, как он смотрел на неё в эти моменты — словно она была единственной женщиной на земле. Как он говорил «Лейла» — так, что хотелось плакать от счастья.
А утром — сухое «пока» и новые ожидания.
— Ты псих, — сказала она ему однажды, лёжа на его груди в три часа ночи. — Ты же понимаешь, что это ненормально?
Он погладил её по голове — жест, от которого у неё всё переворачивалось внутри.
— Понимаю, — ответил он тихо. — Но я не могу иначе. Прости.
— За что ты просишь прощения?
— За то, что делаю тебе больно.
Она приподнялась, посмотрела ему в глаза. В полумраке они блестели странно — то ли от света луны, то ли от слёз.
— Если ты знаешь, что делаешь мне больно, зачем ты это делаешь?
Он долго молчал. Потом сказал:
— Потому что без тебя мне ещё больнее.
Она не знала, радоваться этому или плакать. Он признал, что она ему нужна. Но признал так, что это признание звучало как приговор.
— Мы оба ненормальные, — прошептала она и снова легла ему на грудь. — Два сапога пара. И мы можем делать все, что хотим, ведь мы свободны.
Он усмехнулся. Обнял её крепче.
Она понимала, что пропала окончательно, потому что от его объятий у неё подкашивались колени, а от его слов разрывалось сердце. И она готова была терпеть эту боль снова и снова, лишь бы ещё раз оказаться в его руках.
Утром она уехала на такси. Она ехала по утренней Казани и смотрела в окно. Город просыпался. Люди спешили на работу, а она чувствовала себя разбитой и счастливой одновременно.
«Качели, — подумала она. — Я на качелях. И слезть не могу».
Телефон пиликнул.
Раиль (09:14): Ты классная.
Она улыбнулась. Сквозь слёзы.
Лейла (09:15): Знаю.
Раиль (09:15): Я серьёзно. Не пропадай.
Лейла (09:16): Ты первый пропадаешь.
Он не ответил. Она убрала телефон и посмотрела в окно. Завтра будет новый день. И, возможно, новый взлёт. Или новое падение. Качели продолжали раскачиваться, а она продолжала на них сидеть, забыв о том, что в любой момент можно просто встать и уйти, но как встать, если в моменты взлёта ты чувствуешь себя живой? Как уйти, если в его руках ты забываешь обо всём на свете?
— Я справлюсь, — сказала она себе вслух. — Я сильная. Я справлюсь.
Но голос звучал неубедительно.