Полина протянула мне рисунок, ещё влажный от гуаши. Мама, папа, девочка с кудряшками и женщина с ярко-рыжими волосами.
«А это кто?» спросила я, показывая на четвёртую фигуру.
«Папина подруга. Она пахнет апельсинами», сказала Полина, сбросила сандалии и побежала мыть руки.
Я стояла в коридоре с этим рисунком. Гуашь ещё не высохла, и рыжая краска оставила след на моём большом пальце. За стеной шумела вода. Пахло борщом, который я поставила два часа назад, и чем-то кислым из забытой на подоконнике вазы с увядшими тюльпанами. Обычная суббота. Игрушки разбросаны по ковру, на кухне капает кран, который Геннадий обещал починить ещё в феврале.
Мой муж был в командировке. Третий раз за этот месяц.
Я повесила рисунок на холодильник рядом с предыдущими. Полина рисовала нашу семью каждую неделю. Раньше на рисунках были только мы трое и кот Барсик. А теперь появилась женщина с рыжими волосами.
Апельсины. При чём тут апельсины?
Знаете, я из тех женщин, которые умеют не думать о неприятном. В тридцать шесть лет я научилась этому виртуозно. Ещё в детстве, когда мама с папой ругались на кухне, а я закрывала дверь в комнату и читала книжку. Наверное, поэтому я просто пошла разливать борщ по тарелкам и позвала Полину обедать.
«Мам, этот борщ с мясом?» Полина забралась на стул и подпёрла щёку кулаком.
«С говядиной. Ешь аккуратно, не капай на футболку.»
«А когда папа приедет из кольмандировки?»
Я поправила ей салфетку. Полине пять лет, и она путает сложные слова. Кольмандировка, лисапед, коклетка. Обычно это смешно. Но в тот раз у меня дёрнулось что-то внутри, когда она это произнесла.
«Завтра вечером, зайка.»
«А он привезёт мне подарок?»
«Конечно.»
Полина ела борщ и болтала ногами под столом. Я смотрела на неё и думала: кого она видела? Где? И почему эта женщина пахнет апельсинами?
Но я отогнала эту мысль. Потому что так проще.
Артём пришёл в три часа. Бросил рюкзак в коридоре, прошёл мимо кухни, не здороваясь. Наушники, всегда в ушах. Четырнадцать лет, метр семьдесят, худой, тёмные волосы падают на глаза. Мой сын разговаривал со мной в последние месяцы через раз.
«Артём, обед на плите!» крикнула я ему вдогонку.
Дверь комнаты хлопнула.
Я позвонила Геннадию в половине четвёртого. Он взял после шестого гудка.
«Привет, Гень. Как конференция?»
«Нормально. Скучные доклады, ты бы заснула.» Он говорил быстро. Где-то шумели машины.
«Ты на улице?»
«Вышел подышать. Перерыв между секциями.»
Я покрутила в пальцах карандаш Полины. Рыжий карандаш, кстати.
«Гень, а ты где остановился? В той же гостинице, что в прошлый раз?»
«Ну да. Ну как тебе сказать... нет, в другой. Коллега посоветовал, ближе к центру.»
Он всегда так. «Ну как тебе сказать» появлялось в его речи, когда нужно было быстро что-то придумать. Я знала это двенадцать лет. Просто раньше не обращала внимания.
«Полина тебе рисунок нарисовала. Повешу на холодильник, приедешь, увидишь.»
«Отлично. Ладно, мне пора. Целую.»
Он положил трубку. А я ещё минуту держала телефон у уха, слушая гудки.
Артём вышел из комнаты через час. Без наушников, что бывало редко. Налил себе чай, сел за стол возле меня. Молчал. Мешал ложкой сахар, хотя уже размешал.
«Мам.»
«Что, сынок?»
«Я видел папу. В субботу. Позапрошлую.»
Ложка звякнула о стенку чашки. Я перестала дышать на секунду. Может, на две.
«В смысле видел? Он же был в Новосибирске.»
Артём посмотрел на меня. Прямо, без обычного подросткового уклонения.
«У кинотеатра на Мира. С какой-то женщиной. Рыжей.»
Рыжей.
«Может, это коллега?» услышала я свой голос откуда-то издалека.
Артём поднялся, забрал чашку.
«Мам. Они целовались.»
И ушёл к себе. А я осталась сидеть с рыжим карандашом дочери в руке.
Знаете, что самое странное? Не сам факт измены. А то, что начинаешь перематывать назад и видишь всё, на что закрывала глаза.
Вот Геннадий в марте покупает новый одеколон. А он крутил часы на запястье и ответил: «Да, старый закончился.» Часы он крутит, когда нервничает. Я раньше думала, просто привычка.
В апреле стал отключать телефон по вечерам. «Батарея садится быстро». Но в ремонт так и не отнёс. А в мае я нашла чек из ресторана на двоих. И решила: бизнес-ланч с коллегой. Потому что так проще.
Когда Полина уснула, я села на кухне и пролистала историю звонков. Семейный тариф, всё видно. Один номер повторялся каждый день. Иногда в одиннадцать вечера, когда он уходил «проветриться перед сном».
А потом полезла в шкаф перебрать вещи. И в кармане старой куртки нашла вторую сим-карту. Маленькую, в прозрачном чехольчике.
Руки стали ледяными.
Наутро позвонила Наташа. Моя подруга с института, единственный человек, которому я могла рассказать.
«Ната, можешь приехать? Мне нужно поговорить.»
«Что случилось? Ты плачешь?»
«Нет, я не плачу.» И это была правда. Я не плакала. Просто голос стал каким-то чужим, как будто кто-то другой говорил моими губами.
Наташа примчалась через сорок минут с термосом кофе и коробкой зефира. Маленькая, стриженая, в очках на цепочке, она всегда говорила в лоб, без предисловий. И кормила. Если что-то случилось, надо кормить.
«Рассказывай.»
Я рассказала всё. Про рисунок, про Артёма, про сим-карту и командировки.
Наташа слушала, макая зефир в кофе. Потом сказала:
«Вер, ты сейчас будешь злиться, но я тебе скажу. Я видела его машину у торгового центра на Ленина. Месяц назад. Рядом стояла женщина. Рыжая.»
«Почему ты не сказала?!»
«А ты бы поверила? Ты бы нашла объяснение. Коллега, соседка, продавщица. Ты бы что угодно придумала, лишь бы не думать о плохом. Ты всегда так делаешь, Верочка.»
Она была права. И от этого стало ещё хуже.
Полина крутилась тут же, лепила из пластилина. Наташа погладила её по кудряшкам.
«Полинка, а ты где видела папину подругу?»
Дочь подняла голову. Зелёные глаза, пластырь на коленке.
«В парке. Папа катал меня на карусели, а потом мы пошли к тёте, и она дала мне апельсин. Маленький такой. И папа сказал, чтобы я не рассказывала маме, потому что это сюрприз.»
Наташа посмотрела на меня. Я держалась за край стола, пальцы впились в столешницу. Мой муж попросил пятилетнюю дочь врать мне. И назвал это «сюрпризом».
В воскресенье утром приехала свекровь. Тамара Ивановна, шестьдесят три года, невысокая, полная, вечно в переднике, даже когда приезжает в гости. Пахнет ванилином и немного лавандовым мылом.
«Верочка, я тут пирожки привезла! С капустой и с яйцом, как ты любишь!» Она протиснулась в коридор, обняла Полину, сунула Артёму пакет с яблоками.
Артём буркнул «спасибо» и ушёл к себе.
«Что-то Тёмочка мрачный», заметила Тамара, расставляя пирожки на тарелке.
«Подростковый возраст.»
«Ой, ну да, ну да. Геночка в его возрасте тоже был... ой, я не то хотела сказать.» Она начала перекладывать пирожки, хотя они и так лежали ровно. «Кстати, а Гена когда вернётся?»
«Сегодня вечером. Из командировки.»
Тамара замерла на секунду. Всего на секунду, но я заметила.
«Из командировки, да... А он, всё-таки поехал?»
«В смысле "всё-таки"?»
«Ой, нет, я просто... я думала, может, отменили. Он мне звонил в четверг, говорил, что может не поехать, потому что...» Она осеклась. Глаза забегали. «Потому что работы много. Ладно, Верочка, давай чай поставим, а?»
Но я не собиралась ставить чай.
«Тамара Ивановна, вы знаете, куда на самом деле ездит ваш сын?»
Свекровь поставила чайник обратно на стол. Медленно. Аккуратно. Как будто он был хрустальный.
«Верочка, не надо так...»
«Как "так"?»
«Ну... горячиться. Может, ты не так поняла.»
«Что я не так поняла? Что ваш сын встречается с рыжей женщиной, водит к ней нашу дочь и просит Полину мне не рассказывать?»
Тамара опустилась на стул. Передник съехал набок. Впервые за двенадцать лет она не стала причитать и менять тему.
«Я узнала два месяца назад», сказала она тихо. «Её зовут Рита. Маргарита. Ей тридцать один. Она работает в его офисе.»
Кухня поплыла. Жёлтые занавески, белые пирожки, лицо свекрови с дрожащим подбородком.
«Два месяца?! Вы знали два месяца и молчали?!»
«А что я могла сделать, Верочка?! Он мой сын!» Тамара схватила салфетку и начала комкать. «Я ему говорила: Гена, прекрати, у тебя дети! А он: мам, не лезь, я сам разберусь!»
«И вы просто послушались?»
«Я боялась, что ты заберёшь внуков!»
Она заплакала. Полина прибежала из комнаты с перепуганными глазами.
«Бабушка, тебе больно?»
«Нет, зайчик. Пылинка в глаз попала. Большая такая пылинка.»
Я вышла на балкон. Март закончился, но воздух всё ещё холодил лёгкие. Во дворе мальчишки играли в футбол, и мяч стучал по асфальту монотонно, как метроном.
Три факта. Каждый как пощёчина.
И вся семья знала. Кроме меня.
Геннадий приехал в семь вечера. Я услышала, как ключ повернулся в замке. Потом шаги. Потом запах. Не его старый «Фаренгейт», к которому я привыкла за двенадцать лет, а что-то сладковатое, цитрусовое.
Апельсины.
Полина выбежала в коридор.
«Папа! Папочка! Ты мне привёз подарок?!»
«Конечно, принцесса!» Он подхватил её на руки, закружил. В руке у него был бумажный пакет из детского магазина. «Смотри, что я тебе нашёл!»
Плюшевый медведь. Рыжий, с оранжевым бантом. Кто-то выбирал его с любовью, и я была уверена, что не Геннадий. Мой муж покупал подарки детям на заправке за десять минут до возвращения.
«Спасибо, папочка! Я назову его... Апельсинчик!»
Меня как кипятком обдало. Но я промолчала.
Геннадий вошёл на кухню. Высокий, с залысиной, которую маскировал, зачёсывая волосы набок. Крупные руки, часы на левом запястье. Он сразу начал их крутить, увидев моё лицо.
«Вер, привет. Всё нормально?»
«Нормально. Как конференция?»
«Скучная. Слушай, я устал, может, поужинаем спокойно?»
«Садись. Борщ на плите.»
Он сел. Я поставила перед ним тарелку. Нарезала хлеб. Всё как обычно. А я смотрела на его руки с ложкой и думала: эти руки обнимали другую. Вчера или сегодня утром, перед тем как он сел в машину и поехал домой.
«Вкусный борщ, Вер.»
«Мама привезла пирожки.»
«О, мама приезжала? Как она?»
«Поговорили.»
Он поднял глаза. Ложка зависла над тарелкой.
«О чём поговорили?»
«О разном. Ешь, остынет.»
Полина крутилась рядом, показывала папе рисунки. Артём не вышел из комнаты. Я слышала, как за стеной бубнит его музыка.
Вечер прошёл почти нормально. Геннадий почитал Полине книжку на ночь. Потом мы смотрели телевизор, и он положил руку мне на плечо. Я не отодвинулась. Но и не придвинулась.
«Вер, я соскучился. Правда.»
«Я тоже.»
Он достал из сумки букет. Тюльпаны, розовые. Завёрнутые в крафтовую бумагу.
«Это тебе. Просто так.»
Я понюхала. Они пахли свежестью и землёй. И на секунду подумала: может, всё не так? Может, Артём ошибся, Полина нафантазировала?
Моя соломинка. Розовые тюльпаны и слова «я соскучился».
Мы легли в двенадцатом часу. Геннадий заснул быстро, дышал тяжело, с присвистом.
В час ночи его телефон завибрировал на тумбочке.
Рука сама потянулась. Экран осветил темноту голубым.
Входящее сообщение. Имя: «Рита».
«Доехал? Я уже скучаю. Целую, мой хороший.»
Тюльпаны стояли в вазе на кухне. А я лежала в темноте и не могла пошевелиться.
Утро понедельника. Полина ела кашу, болтая ногами. Артём жевал бутерброд в наушниках. Геннадий пил кофе и листал новости в телефоне.
Семья за завтраком. Картинка для журнала. Только я не спала ночь и у меня гудело в голове.
«Гена, нам нужно поговорить.»
«Давай вечером, а? Я опаздываю.» Он даже не поднял глаза от экрана.
«Нет. Сейчас.»
Что-то в моём голосе заставило его оторваться от телефона. Он посмотрел на меня, и пальцы правой руки замерли на экране.
«Кто такая Рита?»
Кухня замерла. Даже Полина перестала болтать ногами. Артём снял один наушник.
«Вер, подожди, т.е. как...»
«Маргарита. Тридцать один год. Работает в твоём офисе. Рыжие волосы, пахнет апельсинами. Твоя мама знает два месяца. Артём видел вас у кинотеатра. Полина рисует её на семейных рисунках. Кто. Такая. Рита.»
Кожа стала сероватой, и веснушки на носу проступили ярче.
«Слушай, это не то, что ты...»
«Если ты скажешь "это не то, что ты думаешь", я выброшу этот телефон в окно. С ночным сообщением от неё.»
Он замолчал. Крутил часы. Браслет тихо щёлкал в тишине кухни.
Полина захныкала.
«Мама, почему ты кричишь?»
«Я не кричу, зайка. Доедай кашу.»
«Ты кричишь. У тебя лицо как у злой тёти из мультика.»
У меня перехватило горло. Пятилетний ребёнок смотрит на тебя и говорит, что ты похожа на злую тётю. А виноват в этом человек, который сидит возле и крутит свои дурацкие часы.
«Полина, иди к себе. Возьми Апельсинчика, поиграй.»
«Не хочу! Хочу тут!»
Артём встал. Снял оба наушника. Положил на стол. Медленно, аккуратно, как будто это был ритуал.
«Пап, хватит врать.»
Тихо сказал. Почти шёпотом. И от этого шёпота стало страшнее, чем от крика.
«Тёма, ты не...»
«Я видел тебя. У кинотеатра. Вы целовались. Мне четырнадцать, пап. Я не маленький.»
Геннадий сжал кружку с кофе. Костяшки побелели.
«Мне четырнадцать, и я два месяца молчу, потому что не знаю, как сказать маме, что папа встречается с другой женщиной. Знаешь, каково это? Нет, ты не знаешь. Потому что ты думаешь только о себе.»
«Артём!» я хотела остановить его, но сын поднял руку.
«Мам, дай сказать. Пап, зачем ты врёшь? Нам всем. Маме, мне, Полинке. Ты даже бабушку заставил врать.»
Полина сползла со стула и обхватила мою ногу.
«Мамочка, мне страшно!»
Я подняла её на руки. Прижала к себе. Она пахла кашей, детским шампунем и чуть-чуть пластилином, который навсегда забился под ногти.
Геннадий сидел молча. Потом медленно расстегнул часы и положил на стол. Как будто поставил точку.
«Ладно.»
Одно слово. Без «ну как тебе сказать», без «слушай, это не то». Просто «ладно».
«Да. Её зовут Рита. Это длится полгода. Я запутался.»
«Запутался?» переспросила я. «Вторая сим-карта, командировки, и то, что ты водишь нашу дочь к любовнице. Это ты называешь "запутался"?»
«Она случайно... мы были в парке, и Рита подошла...»
Артём стоял у стены, скрестив руки. Сын смотрел на отца, и в его глазах не было злости. Там было разочарование.
«Вер, я всё закончу. Клянусь.»
«Ты уже говорил маме, что сам разберёшься. И что?»
«Гена, у нас двое детей, которые знают, что их отец врёт. Полина пять лет будет вспоминать это утро. Артём уже два месяца живёт с этим один. Тебе нужно уйти.»
«Вер, подожди...»
«Не "подожди". Собери вещи на . Поживи у мамы или где хочешь. Нам нужна пауза.»
Артём молча ушёл к себе.
Геннадий посидел ещё минуту. Встал, поставил кружку в раковину.
«Я соберу сумку. Заберу в обед.»
Он вышел из кухни. Часы остались лежать на столе.
Три месяца прошли как один длинный, мутный день. Геннадий жил у Тамары Ивановны. Приезжал к детям по выходным. Полина всегда бежала к нему, обнимала за шею и не отпускала по полчаса.
Артём с отцом почти не разговаривал. «Привет», «пока», «нормально» вот и весь набор. Но как то видела из окна, как они сидели на лавке во дворе. Рядом. Молча. Артём был без наушников.
Мне позвонила Наташа в начале июня.
«Вер, как ты?»
«Знаешь, нормально. Не хорошо. Но и не ужасно.»
«Он звонит?»
«Каждый день. Говорит, что ходит к психологу. Говорит, что с Ритой всё кончено. Говорит, хочет вернуться.»
«А ты?»
Я помолчала. За окном Полина качалась на качелях, и цепь ритмично скрипела.
«А я пока не знаю, Нат. Привыкаю к тому, что можно не придумывать объяснения. Не закрывать глаза.»
«Это, между прочим, прогресс.»
«Наверное.»
В субботу Полина принесла мне рисунок. Новый. На первом листе: мама, девочка с кудряшками и мальчик в наушниках. И кот Барсик, толстый, рыжий, важный. На втором листе, отдельном: папа. Один. Улыбается, но стоит отдельно.
«А почему папа на другом листе?» спросила я.
Полина посмотрела на меня серьёзно. Так серьёзно, как только пятилетние дети умеют.
«Потому что он сейчас живёт в другом доме. Когда вернётся, нарисую на одном.»
Я прилепила оба листа на холодильник. Рядом висел старый рисунок, тот самый, с четырьмя фигурами и рыжей женщиной. Гуашь давно высохла, и рыжая краска стала тусклой.
Вечером я зашла в магазин. Апельсины лежали горкой, круглые, оранжевые. Пахли сладко и резко одновременно.
Я положила в пакет четыре штуки. Дома очистила один, разделила на дольки.
«Полина, будешь апельсин?»
Дочь прибежала из комнаты. Схватила дольку, сунула в рот. Сок потёк по подбородку.
«Вкусный!»
«Вкусный», согласилась я.
И это было правдой. Просто апельсин. Без подтекста, без чужих женщин, без вранья. Обычный фрукт, который я купила своим детям летним субботним вечером.
За окном темнело. Артём сидел на диване, в наушниках, но одно ухо было открыто. На случай, если я позову. Полина рисовала пятый рисунок за неделю. Барсик дремал на подоконнике, свесив хвост.
Мой холодильник был обклеен детскими рисунками. На одних мы все вместе. На других, по отдельности. Как и в жизни.
Знаете, дети видят правду раньше взрослых. Потому что не умеют придумывать объяснения. Не умеют закрывать глаза. Не умеют говорить «это не то, что ты думаешь».
Может, нам стоит у них поучиться.