Мы с папой шли по Моховой. Мы вышли из нашего двора на улице Грановского, повернули налево, вышли на улицу Герцена и пошли направо.
Мы перешли улицу и пошли налево.
Мы с папой прошли мимо желтого университета…
Остановимся, подышим, посмотрим вдаль свободного романа.
Желтый имеет сотню оттенков. Назвать здание желтым – все равно что назвать воду бесцветной, а мать-и-мачеху куриной слепотой.
А в детстве у ребенка цветное восприятие, где же, спрашивается, звучные, цветные метафоры, сквозь которые, как в калейдоскоп, писатель смотрит на свое прошлое?
Но Драгунский с упорством водолаза, упершегося в илистое дно, продолжает погружение:
Мы вошли в зал ресторана…
А можно вообще без пошли, вошли, вышли и т.д.?
Можно, но автор на 76-м году жизни, видимо, запамятовал, что бывают синонимы к слову «пошли»:
Я сказал: «Здрасте». Он улыбнулся своим глубоко вмятым ртом и отпустил меня. Папа позвал официанта. Официант принес еще графинчик и бутерброды с колбасой. Старик с папой о чем-то поговорили. Потом папа с ним попрощался, и я тоже. На улице я спросил: «Чем от этого старика пахнет? Как будто валерьянкой?» – «Перегаром», – сказал папа. «А это что?» – «Неважно, – сказал папа. – Ты читал «Три толстяка»? Это он написал». – «Нет еще, – сказал я. – У нас есть такая книжка, я видел. Я прочитаю!» – «Да-да, конечно», – сказал папа.
Это все, что нам память Драгунского сообщает об Олеше.
Ну да, ведь Олеша был алкоголиком и у него была свое местечко в ресторане «Националя».
Протроллив Олешу, кстати, единственный понятный и внятный литературный прием, который он продемонстрировал, Драгунский продолжает свой многотрудный путь:
Выйдя из ресторана, мы пошли дальше…
Выходить, заходить, идти дальше по горизонтали текста, можно, будучи уверенным в том, что ты куда-то движешься. Но Драгунский постоянно в статике.
От хорошего писателя можно перенести все, в том числе и повторы. У Бунина бывает с этими глаголами перебор, у Достоевского. Но Драгунский со своим черепашьим шагом, словно замер на месте:
«Ну и вот, – завершила Маша, – шестого декабря родилась я, а пятнадцатого ты. Потому что заделали нас одновременно».
Зачатие – почти зачет по биологии, но мы же пишем худлит! И снова несколько слово о рождении:
Совсем недавно, буквально год назад, я узнал, в каком роддоме я родился. Я, конечно, подозревал, что это тот же самый роддом, в котором в декабре 1965 года родилась моя сестра Ксения…
Рождение тоже во избежание, видимо, глубоких провалов в памяти, повторяется, как мантра. Да и другие слова писатель бережно экономит, не торопясь обогащать текст и интеллект читателя синонимами:
Они с папой очень дружили. Осталась переписка, дружеская, внимательная и нежная.
Вот такой вот стиль: масло масленое. Шли, пошли, пришли, родились, дружили, подружились, потом все умерли. Остался один Денис Драгунский. И вот теперь идет направо, а потом идет налево, но все время прямо:
У Гали был брат Владик…где была дяди-Мишина дача…Кто был Мишин отец…Однако Миша (тут мама поднимала палец) был безупречным сыном…Полина-то Михайловна и была связующим звеном между семьями. Она была двоюродной сестрой моей бабушки, папиной мамы. А еще у Полины Михайловны был знаменитый брат…
Жили-были, писали. И написали. Как из было сделать настоящее время в прошедшем, чтобы оно не всплывало, как утопленник на каждой строке? – Об этом учат на первом курсе Литинститута.
Если это «Былое и думы», то где весь этот свет? Почему остался один желтый? Почему же текст о своем детстве получился такой невкусный, постный, затрапезный, неряшливый?
Ведь почти все, что Драгунский вспомнил, словно в спешке убегая от деменции, никакой художественной, исторической, антропологической и иной ценности не представляет.
Достаточно сравнить хотя бы все это с книгами «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона» Валентина Катаева или «Воспоминания» Юрия Олеши. Я уже не говорю о классиках: «Детство. Отрочество. Юность» или «Детские годы Багрова-внука».
Владимир Набоков в интервью 1971 года немецкому телевидению сказал как-то:
- Сказать по правде, я верю, что в один прекрасный день явится новый оценщик и объявит, что я был вовсе не фривольной птичкой в ярких перьях, а строгим моралистом, гонителем греха, отпускавшим затрещины тупости, осмеивающим жестокость и пошлость - и считавшим, что только нежности, таланту и гордости принадлежит верховная власть.
Ключевое слово: талант.
Единственное, пожалуй, что не достает этому тексту. Но тут уже Денис Викторович не виноват. Как заделали, так и пошли. Чего не было, того и не будет.
Надо было маленькому Дениске в детстве все же не стесняться и подойти к Симонову или Твардовскому и пораспросить их насчет того, куда идти и как идти, чтобы протоптать тропинку к столбовой дороге, где живут классики:
На дачных аллейках, уже гораздо позже, я постоянно видел Твардовского и Симонова, но почему-то ни разу с ними даже не поздоровался, не говоря уже о том, чтобы в расчете на будущие мемуары задать хоть какой-нибудь вопрос – например: «Александр Трифонович, как сегодня вода в речке, теплая, можно купаться?» или: «Константин Михайлович, кто вам больше нравится – Киплинг или Гумилев?». Не сомневаюсь, что какой-нибудь ответ я бы непременно получил.
А то вот оно как: шел, шел Драгунский, а пришел в темный лес, где нет синонимов, метафор, ничего в общем-то нет, а где-то в темном, темном паучьем углу коптит небо скромный фитилек его таланта…