Когда я открыла дверь своей квартиры, первое, что я увидела, — чужие тапочки в прихожей. Розовые, с помпонами. Я стояла с сумкой в руке, ещё не до конца оправившаяся после операции, и пыталась понять, что происходит.
— Алло? — позвала я неуверенно.
Из кухни донёсся знакомый голос:
— Лен, ты уже? Мы не ждали тебя так рано!
Свекровь. В моей кухне. В семь вечера воскресенья.
Я прошла дальше, игнорируя тянущую боль в боку. На кухонном столе — её любимый сервиз, тот самый, с голубыми цветочками, который она всегда возила с собой в гости. Рядом — кастрюля с борщом, от которого поднимался густой пар.
— Галина Петровна, а что вы здесь делаете?
Она обернулась, вытирая руки о полотенце. На её лице было написано что-то среднее между удивлением и лёгким раздражением — как будто это я пришла не вовремя, а не она устроилась в моей квартире без спроса.
— Лена, милая, ты же знаешь, у меня затопило квартиру. Соседи сверху совсем обнаглели, трубу прорвало. Игорь мне всё рассказывал, ты в курсе.
Я не была в курсе. За две недели в больнице муж навещал меня ровно три раза. Первый — когда привёз документы. Второй — когда я попросила принести зарядку для телефона. Третий — в день выписки. Каждый раз он был сдержанным, вежливым и отсутствующим. Словно навещал дальнюю родственницу из вежливости.
О затопленной квартире свекрови он не упомянул ни разу.
— И вы решили переехать сюда?
— Ну а где мне ещё жить? — она поставила кастрюлю на плиту и повернулась ко мне полностью. — У меня же там всё в плесени, стены мокрые, дышать нечем. Игорёк сказал, что ты не будешь против. Ты ведь не против?
Последняя фраза прозвучала не как вопрос, а как констатация факта.
Я медленно опустила сумку на пол. В голове пульсировала тупая боль — то ли от усталости, то ли от нарастающего возмущения.
— Где Игорь?
— На работе, конечно. У него сегодня дедлайн какой-то, сказал, что поздно придёт.
В воскресенье. Дедлайн в воскресенье. Я усмехнулась про себя. Конечно, как же удобно — свалить всё на работу, когда дома нужно объясняться.
— Галина Петровна, — я старалась говорить ровно, — мы с Игорем не обсуждали, что вы будете жить здесь. Я только сегодня выписалась, мне нужен покой.
— Ой, Леночка, ну что ты. Я же не мешаю! Наоборот, помогу тебе. Вот борщ сварила, сейчас ещё котлетки сделаю. Ты же после операции, тебе нельзя напрягаться.
Она снова повернулась к плите, как будто разговор окончен. Я смотрела на её спину — прямую, уверенную — и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел.
Это была моя квартира. Я купила её на свои деньги ещё до замужества. Двухкомнатная, на четвёртом этаже старого кирпичного дома. Когда мы с Игорем поженились, он въехал ко мне — у него была только комната в коммуналке на окраине. Мы договорились, что это временно, что через год-два накопим и купим что-то своё, побольше. Прошло пять лет. Мы так и жили здесь.
И теперь в моей квартире хозяйничала его мать.
Я прошла в спальню. Дверь была приоткрыта. На кровати — той самой, которую мы с Игорем выбирали вместе в икее — лежала свекровкина сумка. Большая, дорожная, явно набитая вещами. Рядом на стуле — её халат, аккуратно сложенный.
Значит, она не просто зашла на пару часов. Она обосновалась.
Я закрыла дверь и достала телефон. Набрала Игорю. Длинные гудки. Сброс. Набрала ещё раз. Опять сброс.
Написала сообщение: «Нам нужно поговорить. Срочно».
Ответа не последовало.
Я села на край кровати и уставилась в стену. Две недели назад мне удалили кисту яичника. Операция прошла хорошо, но врач предупредил: месяц полного покоя, никаких стрессов, никаких нагрузок. Я представляла, как вернусь домой, лягу в свою постель, посмотрю любимый сериал, поем нормальной еды. Игорь обещал взять пару дней отгула, чтобы побыть со мной.
Вместо этого меня встретила свекровь с борщом и розовыми тапочками.
Из кухни донеслось шипение масла на сковороде и её голос, напевающий что-то себе под нос. Она чувствовала себя как дома.
Я встала и вышла обратно. Свекровь уже формировала котлеты, её руки двигались быстро и уверенно.
— Галина Петровна, — я подошла ближе, — сколько вы планируете здесь оставаться?
Она не подняла головы:
— Ну, пока квартиру не приведут в порядок. Там же ремонт нужен, обои переклеить, полы высушить. Мастера сказали — недели три минимум.
Три недели.
— А в гостинице нельзя?
Она наконец посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то обиженное.
— Лена, я же мать Игоря. Какая гостиница? У вас тут комната свободная, диван хороший. Я вам мешать не буду, честное слово. Наоборот, помогу по хозяйству, приготовлю, уберу.
— Мне не нужна помощь по хозяйству, — я почувствовала, как голос начинает дрожать. — Мне нужен покой.
— Ну так я же тихо. Вот сейчас поужинаем, и я к себе уйду. Телевизор даже смотреть не буду, чтобы тебе не мешать.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, которой всегда гасила любые возражения. Мягкой, почти материнской, но с железным стержнем внутри.
Я развернулась и вышла из кухни. В прихожей схватила телефон и снова набрала Игорю. На этот раз он взял трубку на пятом гудке.
— Лен, я на работе, — голос усталый, раздражённый.
— Твоя мать у нас дома.
— Да, я знаю. Слушай, давай потом поговорим, а? Я правда занят.
— Игорь, почему ты не спросил меня?
Пауза. Я слышала, как на фоне кто-то смеётся, звенит посуда. Он явно был не на работе.
— Спросил бы — ты бы отказала, — наконец произнёс он.
— И что?
— Лен, ну куда ей ещё деваться? У неё квартира затоплена, она не может там жить. Я не мог оставить мать на улице.
— Есть гостиницы.
— На мои деньги? — в его голосе появились металлические нотки. — Ты же знаешь, у меня сейчас туго. А на твои я не имею права тратить, это твоя квартира, твои деньги.
Вот оно. Старая песня. Каждый раз, когда речь заходила о финансах, он напоминал мне, что квартира моя, что он здесь просто живёт. Как будто это давало ему индульгенцию на безответственность.
— Значит, ты просто поставил меня перед фактом?
— Лен, не устраивай сцену. Мама поживёт пару недель и съедет. Это не конец света.
— Для меня — конец, — я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Мне нужен покой, Игорь. Врач сказал...
— Мама тебе не помешает. Она вообще очень тихая, сама знаешь.
Я закрыла глаза. Тихая. Галина Петровна. Женщина, которая за пять лет нашего брака ни разу не упустила случая указать мне, как правильно готовить, убирать, разговаривать с мужем. Которая каждый раз, приходя в гости, переставляла вещи в шкафах «по-человечески». Которая при каждой встрече интересовалась, когда же наконец будут внуки, и намекала, что бездетность — это наказание за мой эгоизм.
— Игорь, я не хочу, чтобы она здесь жила.
— А я не хочу, чтобы моя мать ночевала на вокзале, — огрызнулся он. — Лен, хватит. Я приеду поздно, поговорим завтра. И не нервируй её, пожалуйста. У неё сердце больное.
Он сбросил.
Я стояла в прихожей, сжимая телефон, и смотрела на розовые тапочки. Во рту был привкус железа — то ли от злости, то ли от бессилия.
Из кухни донёсся запах жареных котлет и голос свекрови:
— Лен, иди ужинать! Всё готово!
Утром я проснулась от звука льющейся воды. Сквозь сон подумала, что Игорь принимает душ, но потом вспомнила — он уехал в командировку ещё вчера вечером. Внезапно. Срочно. Прямо после того разговора по телефону.
Я открыла глаза. Часы показывали семь утра. За стеной плескалась вода, звенела посуда, что-то шипело на сковороде.
Галина Петровна уже хозяйничала.
Я лежала, глядя в потолок, и пыталась собрать силы встать. После клиники любое движение давалось с трудом — не физически, а морально. Врач объяснял, что это нормально, что организм восстанавливается, что нужно время. Но он не говорил, что делать, если в твоей собственной квартире поселился человек, от которого хочется спрятаться под одеяло и не выходить.
Дверь в спальню тихо приоткрылась.
— Леночка, ты не спишь? — свекровь заглянула в щель. — Я завтрак приготовила. Овсяная каша, как ты любишь.
Я не любила овсяную кашу. Никогда не любила. Но Галина Петровна была уверена в обратном — когда-то, лет пять назад, я съела тарелку её каши из вежливости, и с тех пор это стало непреложным фактом.
— Спасибо, я попозже.
— Остынет же. Давай, вставай, я всё красиво накрыла.
Она не ушла. Стояла в дверях и ждала.
Я села, натянула халат. В зеркале отразилось моё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Волосы торчали в разные стороны. Я выглядела именно так, как чувствовала себя: измотанной и чужой в собственной жизни.
На кухне действительно было накрыто красиво. Скатерть с вышивкой — моя, праздничная, которую я доставала раза три в год. Тарелки расставлены симметрично, салфетки сложены треугольниками. В центре стола — ваза с искусственными цветами, которую я хранила на антресолях.
— Садись, садись, — Галина Петровна суетилась у плиты. — Вот каша, вот чай. Сахар я не клала, ты ведь следишь за фигурой.
Я не следила за фигурой. Просто не любила сладкий чай.
Села. Взяла ложку. Каша была густая, вязкая, с комочками. Я медленно съела три ложки, чувствуя, как она застревает в горле.
— Ну как? — свекровь уселась напротив с чашкой кофе. — Вкусно?
— Да, спасибо.
— Знаешь, я тут подумала, — она отпила кофе, — пока я у вас поживу, можно столько всего переделать! Вот шторы, например, надо бы постирать. И в ванной плитку почистить, там между швами грязь забилась. И вообще, генеральную уборку давно делали?
Я сжала ложку.
— Галина Петровна, мне не нужна генеральная уборка.
— Ну как не нужна? Ты же только из больницы, тебе отдыхать надо. А я всё сделаю, не переживай.
— Я не хочу, чтобы вы что-то делали. Мне просто нужен покой.
Она посмотрела на меня с лёгкой обидой.
— Лена, я же добра желаю. Хочу помочь.
— Лучшая помощь — это...
Я осеклась. Хотела сказать «съехать», но язык не повернулся. Вместо этого я встала, оставив кашу недоеденной, и вышла из кухни.
В гостиной на диване лежала аккуратно сложенная стопка белья — свекровь уже успела развесить свои вещи на моей сушилке. Розовый халат, бежевые кофточки, какие-то платки. Всё пахло её духами — приторно-сладкими, с нотками ландыша.
Я достала телефон и написала Игорю: «Нам надо поговорить. Срочно».
Ответ пришёл через двадцать минут: «Не могу. На объекте связь плохая. Вечером созвонимся».
Вечером. Конечно.
Я легла на кровать и закрыла глаза. Из кухни доносился звон посуды — Галина Петровна мыла тарелки. Потом загудел пылесос. Потом что-то грохнуло, и свекровь негромко выругалась.
Телефон завибрировал. Сообщение от подруги Кати: «Как ты? Как восстановление?»
Я начала печатать ответ, но пальцы застыли над клавиатурой. Что я могла ей написать? Что муж сбежал в командировку, оставив меня наедине с его матерью? Что я чувствую себя пленницей в собственной квартире? Что мне хочется просто лечь и не вставать?
«Всё нормально», — написала я и убрала телефон.
К обеду Галина Петровна перемыла все окна в гостиной.
— Посмотри, как чисто! — она гордо указала на стёкла. — А то у тебя тут совсем мутные были.
Окна были помыты две недели назад. Клининговая служба приходила перед моим отъездом в клинику.
— Спасибо, — выдавила я.
— Ну что ты всё «спасибо» да «спасибо», — она махнула рукой. — Мы же семья. Вот завтра займусь кухней. Там шкафчики надо разобрать, у тебя там, наверное, столько всего лишнего накопилось.
— Не надо разбирать шкафчики.
— Да ладно, я быстро. Ты даже не заметишь.
Я почувствовала, как внутри что-то натягивается, как струна перед разрывом.
— Галина Петровна, — я говорила медленно, стараясь держать голос ровным, — я не хочу, чтобы вы трогали мои вещи. Пожалуйста.
Она замерла с тряпкой в руках.
— Ты что, мне не доверяешь?
— Дело не в доверии. Это моё личное пространство.
— Личное пространство, — она повторила с какой-то странной интонацией. — Понятно.
Она развернулась и ушла в гостиную. Дверь закрыла тихо, но я услышала этот звук так, будто хлопнула.
Вечером Игорь не позвонил.
Я лежала в спальне, слушая, как за стеной свекровь смотрит телевизор. Громкость была убавлена, но голоса ведущих всё равно просачивались сквозь стену — бодрые, жизнерадостные, абсолютно чужие.
В половине одиннадцатого телевизор выключили. Послышались шаги, скрип дивана, шорох одеяла.
Тишина.
Я взяла телефон и снова написала мужу: «Игорь, ты где?»
Сообщение ушло, но галочка осталась серой. Он был офлайн.
Или просто не хотел отвечать.
Я повернулась на бок и уставилась в темноту. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой. Как долго это продлится? Неделю? Две? Три? А если свекровь решит, что три недель мало? Если придумает новую причину остаться?
И главное — почему Игорь так легко принял это решение? Почему даже не попытался найти другой вариант?
«Маме нужно где-то жить».
А мне? Мне что, не нужно?
Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон не шёл. Вместо него пришли воспоминания.
Наша свадьба — Галина Петровна весь вечер поправляла мне фату и говорила гостям, что платье слишком открытое. Первый год брака — она приходила каждые выходные с кастрюлями борща, потому что «Игорь не может питаться одними салатиками». Мой день рождения три года назад — она принесла торт, который я не заказывала, и обиделась, когда я сказала, что мы уже купили другой.
Каждый раз Игорь говорил: «Ну не обращай внимания. Она же добра желает».
Добра.
Я открыла глаза. За окном мигал фонарь — то гас, то вспыхивал снова, будто не мог определиться.
Телефон завибрировал.
Сообщение от Игоря: «Извини, был на совещании. Как дела? Мама не беспокоит?»
Я посмотрела на экран. Пальцы сами набрали ответ: «Всё нормально».
Отправила. И тут же возненавидела себя за эту ложь.
Но что толку было говорить правду? Он всё равно не услышит. Найдёт объяснение, оправдание, причину, почему я не права.
«Хорошо. Спи. Люблю», — пришло в ответ.
Я положила телефон экраном вниз и натянула одеяло на голову.
Утром меня разбудил запах жареного лука. Резкий, въедливый, он пропитал всю квартиру. Я встала и вышла из спальни.
Галина Петровна стояла у плиты в моём фартуке и помешивала что-то в сковороде.
— А, проснулась! — она обернулась. — Я решила котлет нажарить, на несколько дней. Положишь в морозилку, потом разогреешь — очень удобно.
Я посмотрела на кухню. На столе лежала гора фарша, рядом — миска с яйцами, пакет с хлебом, луковая шелуха. Раковина была завалена грязной посудой.
— Я не ем котлеты, — сказала я.
— Ну как не ешь? Все едят котлеты.
— Я — нет.
Она посмотрела на меня с недоумением.
— Лена, ты что, совсем ничего не ешь? Каши не ешь, котлеты не ешь. На чём ты вообще живёшь?
— На том, что сама выбираю.
Повисла пауза. Свекровь отвернулась к плите.
— Ну ладно. Игорь приедет — съест.
Я развернулась и пошла в ванную. Закрыла дверь на замок, включила воду и села на край ванны.
Руки дрожали.
Я достала телефон и открыла чат с Игорем. Последнее сообщение — его «Люблю» от вчерашнего вечера.
Пальцы зависли над клавиатурой.
«Игорь, твоя мать жарит котлеты в семь утра. Она перерыла все мои шкафы. Она носит мой фартук. Я больше не могу».
Я смотрела на непечатный текст и медленно стирала его, букву за буквой.
Вместо этого написала: «Когда вернёшься?»
Ответ пришёл почти сразу: «В пятницу. Потерпи ещё три дня».
Три дня.
Я выключила воду и посмотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, потухшие глаза, плечи, опущенные под тяжестью невысказанного.
Где-то на кухне зазвонил телефон свекрови. Она ответила, и я услышала её голос — бодрый, весёлый:
— Алло, Тамара? Да, живу у Игоря с Леной. Ой, не спрашивай, такая красота! Квартира шикарная, всё есть. Правда, Ленка какая-то странная стала, не знаю... То ли после больницы, то ли характер такой. Но ничего, я тут порядок наведу, всё будет как надо...
Я медленно открыла дверь ванной и вышла в коридор.
Галина Петровна стояла спиной ко мне, прижав телефон к уху.
— ...да нет, она ничего не делает. Целыми днями лежит. Я ей говорю — давай помогу, а она: не надо, не надо. Гордая такая...
Что-то внутри меня щёлкнуло.
Тихо. Почти неслышно.
Но после этого щелчка я поняла: так больше нельзя.
Я вышла из ванной и остановилась посреди коридора.
Галина Петровна всё ещё говорила по телефону, спиной ко мне. Её голос звучал так беззаботно, так уверенно — будто она обсуждала погоду, а не мою жизнь с посторонним человеком.
— ...ну да, конечно, я ей помогаю. А что делать? Игорь же на работе целыми днями, кто-то должен за хозяйством следить...
Я подошла ближе. Она услышала шаги и обернулась. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но она быстро взяла себя в руки.
— Тамара, перезвоню, — сказала она и положила трубку на стол.
Мы стояли друг напротив друга. Запах жареных котлет висел в воздухе, и от него начинало мутить.
— Галина Петровна, — я говорила тихо, но каждое слово было чёткое, отчеканенное. — Соберите, пожалуйста, вещи.
Она моргнула.
— Что?
— Вещи. Соберите их и уезжайте.
Пауза затянулась. Свекровь смотрела на меня так, будто я сказала что-то на непонятном языке.
— Лена, ты что несёшь? Я же помогаю тебе.
— Я не просила о помощи.
— Но Игорь...
— Игорь не спросил моего мнения, — я перебила её. — Это моя квартира. Я купила её до брака. И я решаю, кто здесь живёт.
Галина Петровна выпрямилась. Лицо её стало жёстким, губы сжались в тонкую линию.
— Ты понимаешь, что говоришь? Я — мать твоего мужа.
— Понимаю. И именно поэтому прошу вас уехать по-хорошему.
— По-хорошему? — она усмехнулась. — Лена, ты после больницы. Ты не в себе. Тебе нужен отдых, а не скандалы.
— Мне нужен мой дом. Без посторонних людей.
— Посторонних?!
Голос свекрови взлетел вверх. Она шагнула ко мне, и я увидела, как напряглись её плечи, как сжались кулаки.
— Я — посторонний человек? Для своего сына? Для внуков, которых ты ему так и не родила?
Удар пришёлся точно в цель. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, но не отступила.
— У меня нет детей, потому что я пять лет назад перенесла операцию. Игорь знал об этом до свадьбы. Если вы хотите внуков — это вопрос к нему, а не ко мне.
Галина Петровна открыла рот, но я не дала ей вставить слово.
— И да, вы — посторонний человек. Потому что вы пришли в мой дом без приглашения, заняли мою спальню, перерыли мои вещи и обсуждаете меня с кем-то по телефону. Это делают не родные люди. Это делают чужие.
Тишина.
На плите что-то зашипело — котлеты начали подгорать. Галина Петровна не двигалась. Она смотрела на меня, и в её взгляде я увидела то, что раньше не замечала: страх. Не за меня, не за Игоря — за себя.
— Ты пожалеешь об этом, — сказала она наконец. — Игорь не простит тебе такого.
— Возможно, — я пожала плечами. — Но это уже не ваша проблема.
Я развернулась и пошла в спальню. Закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце билось так громко, что я слышала его в висках.
За дверью раздался звук — свекровь начала звонить. Сначала тихо, потом громче:
— Игорь? Сынок, ты слышишь меня? Твоя жена совсем с ума сошла! Она меня выгоняет! Да, да, прямо сейчас! Нет, я не знаю, что с ней... Приезжай немедленно!
Телефон в моей руке завибрировал.
Игорь.
Я сбросила вызов.
Через десять секунд — снова.
Сбросила.
Ещё раз.
Я выключила звук и положила телефон на тумбочку.
В коридоре хлопнула дверь. Потом ещё одна. Я слышала, как Галина Петровна ходит по квартире, что-то бормочет себе под нос, хватает вещи.
Через полчаса всё стихло.
Я выглянула из спальни. Квартира была пуста. На вешалке не было её куртки, в прихожей — сумок. На кухне остались только грязная посуда и сковородка с подгоревшими котлетами.
Я открыла окно настежь. Холодный воздух ворвался в комнату, разгоняя запахи.
Села за стол и включила телефон.
Двадцать три пропущенных от Игоря. Семь сообщений.
Последнее: «Лена, ты вообще понимаешь, что натворила? Мама в слезах! Звони немедленно!»
Я набрала ответ: «Твоя мама заняла мою квартиру без моего разрешения. Я попросила её уехать. Вернёшься — поговорим».
Отправила.
Телефон зазвонил мгновенно. Я взяла трубку.
— Ты с ума сошла?! — Игорь кричал так, что я отодвинула телефон от уха. — Как ты посмела?!
— Игорь...
— Нет, ты послушай меня! Моя мать приехала помочь тебе, а ты её выгнала! У неё проблемы с квартирой, ей негде жить, а ты...
— Стоп, — я перебила его. — Какие проблемы с квартирой?
Пауза.
— Там... ремонт.
— Ремонт?
— Да. Трубы прорвало. Она не могла там оставаться.
— И когда ты собирался мне об этом сказать?
— Я... Лена, не переводи тему! Ты выгнала мою мать!
— Ты привёз её жить в мою квартиру без моего согласия, — я говорила медленно, будто объясняла что-то ребёнку. — Ты не спросил, удобно ли мне. Ты просто поставил меня перед фактом. И теперь кричишь на меня за то, что я защищаю свои границы.
— Границы?! — он засмеялся. — Ты про какие-то границы, а моей матери сейчас негде ночевать!
— У неё есть подруги. Есть гостиница. Есть ты — сними ей номер, если так переживаешь.
— Лена...
— Нет, Игорь. Хватит. Я пять лет слушала, как ты её защищаешь. Как находишь оправдания каждому её вторжению в нашу жизнь. Как делаешь вид, что не замечаешь, когда она обесценивает меня. Я устала.
Тишина.
— Ты понимаешь, к чему это ведёт? — голос Игоря стал тише, но в нём появилась угроза.
— Понимаю, — я закрыла глаза. — И готова к последствиям.
Он молчал. Я слышала его дыхание в трубке — тяжёлое, сбивчивое.
— Когда вернусь, мы серьёзно поговорим, — сказал он наконец.
— Хорошо.
Он сбросил звонок.
Я положила телефон на стол и посмотрела в окно. За стеклом медленно опускались сумерки. Фонарь снова мигал — то гас, то загорался.
Я встала и пошла на кухню. Выкинула котлеты в мусорное ведро вместе со сковородкой — отмывать её не было сил. Перемыла всю посуду. Протерла стол. Открыла все окна.
Квартира дышала.
Вечером я сидела на диване с чашкой чая и смотрела на телефон. Игорь больше не звонил. Не писал.
Зато написала Галина Петровна. Одно сообщение, длинное, с ошибками и большими буквами: «ТЫ РАЗРУШИЛА МОЮ СЕМЬЮ. ИГОРЬ ТЕПЕРЬ СТРАДАЕТ ИЗ-ЗА ТЕБЯ. НО Я МОЛЮСЬ ЗА ВАС. ГОСПОДЬ ВИДИТ ВСЁ».
Я заблокировала её номер.
Через два дня Игорь вернулся. Я услышала, как он вошёл, снял ботинки. Он прошёл на кухню, налил себе воды. Потом зашёл в гостиную.
Мы смотрели друг на друга.
— Ну что, — сказал он. — Поговорим?
Я кивнула.
Он сел напротив, сложил руки на коленях. Лицо усталое, под глазами тени.
— Мама остановилась у Тамары, — начал он. — Ей там неудобно, но выбора нет.
— Хорошо.
— Лена, я понимаю, что ты была не в себе...
— Я была в себе, — перебила я. — Впервые за долгое время.
Он вздохнул.
— Ладно. Давай без философии. Что ты хочешь?
— Чтобы ты услышал меня. По-настоящему. Не оправдывал её, не искал причин, почему я не права. Просто услышал.
Игорь молчал. Смотрел в пол.
— Я не могу выбирать между вами, — сказал он наконец. — Это моя мать.
— Я не прошу выбирать. Я прошу уважать мои границы.
— А если они не совпадают с моими?
Вопрос повис в воздухе.
Я посмотрела на него — на этого человека, с которым прожила шесть лет. На его знакомые черты, на родинку у левого виска, на привычку теребить край рубашки, когда он нервничает.
— Тогда нам нечего делать вместе, — сказала я.
Он поднял глаза.
— Ты серьёзно?
— Да.
Мы сидели в тишине. За окном зажглись фонари. Где-то внизу кто-то громко смеялся.
— Мне нужно подумать, — Игорь встал. — Я переночую у друга.
Он ушёл, не попрощавшись.
Я осталась одна. В квартире, которая снова стала моей.
Я не знала, вернётся ли он. Не знала, что будет дальше. Но впервые за много лет я чувствовала, что дышу полной грудью.
И этого было достаточно.