Довелось мне как-то раз, года два назад, навестить одного пациента в известной психиатрической лечебнице, что под Абрамцево расположена. Места там тихие, воздух свежий, идеальное, казалось бы, место для успокоения расшатанных нервов. Ну, приехал я, отыскал нужный корпус – здоровенное такое здание, крашенное в выцветший бледно-зеленый цвет, облупившийся кое-где, – позвонил в звонок у массивной деревянной двери. Звонок отозвался каким-то дребезжащим, сиплым звуком, словно у старого деда голос прорезался.
Появилась медсестра – женщина средних лет, с уставшим лицом и тусклыми глазами. Белый халат на ней сидел не очень опрятно, словно она в нем и спала, и ела, и дежурила сутками напролет. Выяснила цель моего визита своим немного надтреснутым голосом и попросила обождать минут пятнадцать. Дескать, доктор занят, нужно подготовить пациента к встрече.
Я повертел головой, осматриваясь. Вокруг – унылый пейзаж: серый асфальт, чахлые кустики, несколько деревьев с поникшими ветвями. Единственным местом, где можно было присесть, оказалась старая, покосившаяся лавочка, одиноко стоящая под одним из этих деревьев. На лавочке уже восседал какой-то мужчина и негромко разговаривал сам с собой, что-то бормотал себе под нос.
"Ну и ладно," – подумал я, – "мне-то что?" Присел рядом с "психом", как машинально окрестил его в уме. О чем он говорит, я не вслушивался – да и не очень-то хотелось. Впрочем, он не обратил на меня ровным счетом никакого внимания, продолжая свой разговор с воображаемым собеседником. Жестикулировал как-то вяло, словно мух отгонял. Одет был неброско: спортивные штаны, вытянутая футболка, стоптанные кроссовки.
Я достал сигареты и закурил. Первая затяжка обожгла легкие, но принесла какое-то успокоение. Почуяв запах дыма, "псих" тут же повернулся ко мне и жестами, не прекращая говорить, – а говорил он, кажется, о чем-то очень важном, судя по его сосредоточенному виду, – попросил закурить. Взгляд у него был какой-то мутный, рассеянный, но в то же время – умоляющий.
Я протянул ему сигарету, и в тот момент, когда он повернулся ко мне и наклонился над зажигалкой, чтобы прикурить, мне вдруг стало стыдно. Непонятно почему, но словно я совершил что-то нехорошее, подло поступил. И тут я заметил, как с той стороны лица, что была обращена ко мне, у него блеснула какая-то крохотная деталь – что-то вроде маленькой клипсы или гарнитуры.
Понимаете? Я принял за психа человека, говорящего по телефону! Какое самонадеянное, глупое суждение! Словно я сам никогда не разговаривал по телефону, не отрываясь от реальности, не погружаясь в мир разговора настолько, что перестаешь замечать окружающих. Был ли это кто-то из персонала, коротающий время в ожидании вызова, или посетитель, как и я, ждущий встречи с близким? Непонятно. Рубашка с коротким рукавом, спортивные штаны… Да тут все так одеты. Какая ирония!
Я волей-неволей стал вслушиваться в обрывки его разговора. Сначала это были какие-то невнятные фразы, обрывки слов, но постепенно я начал понимать, о чем идет речь. Вольготно развалившись на лавочке, тупо уставившись в серое, затянутое облаками небо, покачивая ногой в стоптанном кроссовке, он обсуждал с кем-то условия поставки крупной партии какого-то сырья. Судя по терминам, проскальзывавшим в разговоре, сырье имело отношение к медицине – какие-то реагенты, растворы, может быть, даже лекарства.
"Вот ведь как," – подумал я. – "А я уж его мысленно записал в буйно помешанные".
Потом разговор перешел на более мирские темы. Говорили про погоду – что-то насчет затянувшихся дождей и прогнозов на скорое потепление. Потом – про курс доллара и евро, про какие-то биржевые скачки и падения. Потом, после короткой паузы, раздался приглушенный смех, и разговор перешел в интимную плоскость – про какую-то сауну и девочек.
А я сидел, слушал, и думал о том, как же сложно нынче стало отличить человека нормального от человека сумасшедшего. Где проходит эта тонкая, едва уловимая грань, отделяющая одно состояние от другого? И в чем, собственно, разница? Ведь все мы, в той или иной степени, немного сумасшедшие – у каждого свои тараканы в голове, свои странности и причуды. А может быть, и вовсе нет никакой разницы, и вся эта "нормальность" – лишь условность, навязанная обществом?
Потом наконец из дверей корпуса появилась медсестра. Та самая, с уставшим лицом и тусклыми глазами. Она повертела головой, выискивая кого-то взглядом, увидела нас на лавочке, погрозила в нашу сторону пальцем и строго крикнула:
- Смирнов, ты опять?! Смотри, я всё Николаю Иванычу расскажу!
Тут сидящий рядом мужчина прервал свой деловой или, скорее, разгульный разговор, повернулся ко мне и сказал негромко, с какой-то усталой иронией в голосе:
- Брат, дай пару сигарет, коли не жалко.
Я протянул ему пачку. Он ловко сунул её куда-то в штаны, потом достал из уха свое средство связи, оказавшееся обрезком обыкновенной капельницы, выкинул в урну, стоявшую рядом с лавочкой, и забавно подпрыгивая, словно ребенок, побежал к дверям корпуса.
Я проводил его взглядом. И тут до меня дошло. Дошло, как говорится, со всей очевидностью, как обухом по голове. Он действительно был пациентом. И "капельница" в ухе, заменявшая гарнитуру, – лишь плод его больного воображения. Он играл роль бизнесмена, заключающего сделки, отдыхающего в сауне, – играл, чтобы хоть на мгновение вырваться из серой, унылой реальности психиатрической лечебницы.
Медсестра, все еще стоявшая у дверей, смерила меня подозрительным взглядом.
- Вы к кому? – спросила она, нахмурив брови.
Я назвал фамилию пациента, которого приехал навестить.
- А, да, проходите, – кивнула она, немного смягчившись. – Он вас ждет.
Я поднялся с лавочки, чувствуя себя немного неловко. Словно меня поймали на месте преступления – на подглядывании за чужой жизнью, за чужой трагедией.
Войдя в корпус, я оглянулся. Лавочка под деревом была пуста. Лишь серые облака, как и прежде, висели над головой, словно напоминая о том, что в этом мире все не так, как кажется.
Поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, я нашел нужную палату. Мой пациент – пожилой мужчина с потухшим взглядом и дрожащими руками – сидел на кровати и смотрел в окно.
- Здравствуй, Михаил Петрович, – поздоровался я, стараясь придать своему голосу бодрость.
Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то вроде узнавания.
- А, это вы, доктор, – пробормотал он. – Я вас ждал.
Я присел на стул рядом с его кроватью. В палате было чисто, но пахло какой-то затхлостью и лекарствами. За окном шел мелкий, нудный дождь.
Мы проговорили с Михаилом Петровичем около часа. Он рассказывал мне о своей жизни, о своей работе, о своей семье. В его рассказах было много путаницы и противоречий, но я старался слушать внимательно, не перебивая. Он говорил о каких-то важных проектах, разработках, изобретениях, которыми он занимался в своей молодости. Говорил с таким воодушевлением, словно все это происходило вчера.
Но потом, внезапно, его взгляд становился тусклым, и он замолкал, словно осознавая всю бессмысленность своих слов.
- Все это в прошлом, доктор, – говорил он, вздыхая. – Все это уже не имеет значения.
Я пытался его подбодрить, говорил о том, что жизнь продолжается, что у него еще есть время на новые свершения.
Но он лишь грустно улыбался в ответ.
- Какие уж тут свершения, доктор, – говорил он. – Мне бы дожить до конца своих дней, да не стать обузой для своих близких.
Перед уходом я пообещал ему навещать его почаще. Он поблагодарил меня слабым кивком головы.
Выйдя из палаты, я снова почувствовал себя неловко. Словно я не помог ему, а лишь потревожил его покой. Словно я вторгся в его мир, ничего не дав взамен.
Спускаясь по лестнице, я снова вспомнил того человека на лавочке под деревом. "Бизнесмена" с "капельницей" в ухе. И мне стало вдруг понятно, что он не так уж и сильно отличается от Михаила Петровича. Оба они живут в своем собственном мире, в своей собственной реальности. И кто знает, может быть, эта реальность даже более реальна, чем та, в которой живем мы с вами.
Выйдя из корпуса, я вдохнул свежий воздух. Дождь прекратился, и сквозь серые облака пробивались лучи солнца. Я посмотрел на лавочку под деревом. Она была по-прежнему пуста. Но в моей голове все еще звучал голос "бизнесмена": "Брат, дай пару сигарет, коли не жалко".
И я понял, что в этом мире действительно все не так, как кажется. Что граница между нормальным и сумасшедшим очень тонка и размыта. И что порой, чтобы сохранить рассудок, нужно немного безумия. Нужно уметь создавать свой собственный мир, свою собственную реальность, даже если она кажется другим абсурдной и нелепой. Нужно уметь мечтать, нужно уметь верить, нужно уметь любить.
Иначе зачем тогда все это? Зачем тогда жить?
