– Валь, мне отпуск дали. Две недели. Хочу снять домик где-нибудь в деревне и порисовать спокойно. Тут весна такая – грех не выехать.
– Ну пойми, мне это нужно. Как воздух нужно, – Владимир стоял посреди кухни, увлеченно размахивая руками. – Десять лет я эти чертежи черчу, графики, расчеты...
Я смотрела на него и не знала, смеяться или плакать. Мой Володя – человек приземленный. Инженер-проектировщик, любитель порядка и макарон по-флотски. То, что он по выходным доставал из кладовки старый этюдник и что-то там малевал, я всегда считала безобидным чудачеством. Ну, хочет человек рисовать березки, пускай рисует. Всяко лучше, чем по гаражам с мужиками пропадать.
– И надолго ты собрался? – я присела за стол, помешивая чай.
– На две недели. Я уже и домик присмотрел, в сорока километрах отсюда. Деревня глухая, тихая. Хозяин говорит, там речка рядом и сосновый бор. Сниму за копейки, буду сам себе кашу варить и этюды писать.
Я вздохнула. Две недели без мужа – это и скучно, и какая-никакая свобода. Можно не готовить огромные кастрюли супа, не слушать по вечерам новости про цены на арматуру.
– Ладно, художник, езжай, – улыбнулась я. – Только телефон не отключай, а то знаю я твое «погружение в природу».
Володя собрался быстро, словно только этого и ждал. Багажник нашей старенькой машины заполнился до отказа: холсты, складной стульчик, куча тюбиков. Он уехал рано утром в понедельник. Я еще помахала ему из окна, чувствуя какую-то странную нежность. Надо же, пятьдесят лет мужику, а он в сказку поверил, в искусство.
Первые три дня прошли спокойно. Он звонил каждое утро и каждый вечер. Голос был бодрый, даже слишком. Рассказывал про соловьев, про то, как тут хорошо. Присылал фотографии: вот коряга живописная, вот туман над водой, вот его завтрак – яичница прямо в сковороде.
– Валя, тут такая энергетика! – почти кричал он в трубку на четвертый день. – Я чувствую, как у меня открывается второе дыхание. Ты не представляешь, какие тут люди.
– Какие там люди в глухой деревне, Вов? – усмехнулась я. – Бабки с козами?
– Ну зачем ты так... Тут есть и творческие личности. Дачники подтягиваются. Вчера вот с коллегой познакомился, тоже из города приехала на пленэр. Обмениваемся опытом, так сказать.
Первый тревожный мазок на холсте
На пятый день Владимир стал отвечать на звонки реже. «Валюш, я сейчас не могу говорить, упущу момент», – строчил он короткими сообщениями. Я списывала это на творческий азарт. Но вечером он прислал фото своего рабочего места на веранде.
Я увеличила снимок, чтобы разглядеть, что он там нарисовал. Но мой взгляд зацепился не за холст, а за край стола. Там, рядом с кружкой, лежала женская резинка для волос. Розовая такая, с блестками.
Внутри что-то екнуло, но я отогнала дурные мысли. Мало ли, может, хозяйка дома заходила за деньгами и обронила. Или та самая «коллега» заглянула на чай обсудить перспективу. Но следом пришло еще одно фото: Владимир стоит у речки, улыбается во весь рот. И на нем не его старая рабочая ветровка, а новая футболка, которую я в его сумке при сборах не видела.
– Володя, а откуда футболка? – спросила я, когда он все-таки взял трубку поздно вечером.
– А? Какая? А, эта... Да тут в местном магазине купил, старая испачкалась в масле, не отстирывается, – голос его прозвучал как-то суетливо. – Ладно, Валь, я спать, завтра вставать в пять утра, на рассвете хочу рисовать.
Он отключился, а я призадумалась. Что-то в его поведении не складывалось. Слишком много суеты, слишком много оправданий.
В субботу я затеяла ту самую генеральную уборку, которую планировала. Протирая пыль на компьютерном столе мужа, я заметила, что он оставил свой планшет. Обычно он брал его с собой, но тут, видимо, в спешке забыл. Планшет был включен, и на экране висела открытая страница в социальной сети. Владимир забыл выйти из своего профиля.
Я знала, что читать чужие письма нехорошо. Но та розовая резинка на фото не давала мне покоя. Я открыла мессенджер. В самом верху висел диалог с некой Екатериной. На аватарке – эффектная женщина с копной рыжих волос, в руках – кисть, на лице – загадочная улыбка.
«Володя, приходи вечером, я разогрею ужин. Заодно посмотрим тени на твоем новом холсте».
«Катенька, буду в семь. До встречи, моя муза».
У меня внутри все похолодело. «Моя муза». Стало быть, пока я тут драила полы и радовалась за его успехи, мой инженер-художник вовсю рисовал «тени» в чужой постели.
Когда краски начинают пахнуть ложью
Я решила поехать навестить его с «музой». Дорогу я нашла быстро. Навигатор вывел к старой деревеньке, где дома стояли далеко друг от друга. Нужный мне дом нашелся на самой окраине. Он действительно был симпатичным: деревянный, с резными наличниками и большой открытой верандой.
Я припарковала машину за поворотом, чтобы не шуметь, и пошла пешком. Вечер был теплый, пахло сиренью. На веранде горел свет. Я подошла почти вплотную к забору, скрываясь за кустами калины.
Картина маслом, иначе не скажешь. Владимир сидел в кресле, вытянув ноги. На коленях у него лежала голова той самой рыжей Екатерины. Она что-то тихо говорила, а он перебирал ее волосы и улыбался.
Я толкнула калитку. Она заскрипела и пара на веранд вздрогнула.
– Добрый вечер, деятели искусств, – громко сказала я, выходя на свет.
Владимир подскочил, будто под ним сработала пружина. Екатерина медленно поднялась, поправляя сарафан. В ее глазах не было страха, только легкое раздражение, как будто к ним в кинотеатр зашел назойливый контролер.
– Валя? Ты... ты как здесь? Что случилось? Кто-то умер? – Владимир начал нести какую-то чушь, пятясь к мольберту, словно пытаясь загородить его собой.
– Почему сразу умер? Наоборот, Вовочка, я приехала посмотреть на рождение шедевров. Ты же так вдохновенно рассказывал про свет и тени. Покажешь, что наваял за неделю?
Я подошла к мольберту и развернула его к себе. Пустота. Чистое полотно.
– Ой, а где же березки? Где соловьи? Или ты теперь в стиле «Белого квадрата» работаешь? – я повернулась к Екатерине. – А вы, стало быть, Екатерина? Та самая муза, которая разогревает ужины и помогает разбираться в тенях у моего мужа?
Искусство требует жертв
Екатерина сложила руки на груди и усмехнулась.
– Слушайте, женщина, не надо сцен. Мы взрослые люди. Вашему Владимиру просто стало тесно в ваших кастрюлях. Ему нужно было признание, понимание его тонкой натуры. Если вы не смогли ему этого дать за десять лет, то какие ко мне претензии?
Я посмотрела на нее и во мне закипела уже злость.
– Тонкая натура? Вы про этого человека, который носки в гармошку скатывает и полчаса ворчит, если чай недостаточно горячий? Вова, ты серьезно? Рассказал даме, какой ты непризнанный гений?
Владимир стоял красный как помидор. Его бодрость испарилась, он выглядел жалким.
– Валя, не начинай... Мы просто... ну, закрутилось. Катя, она тоже художница, она понимает меня без слов.
– Ах, художница, – я подошла к столу и взяла в руки один из тюбиков дорогой масляной краски. – А что же ты, Катенька, художница, не заметила, что у твоего «гения» руки из другого места растут? Он же чертежник, он прямую линию только по линейке провести может. Его живопись – это так баловство.
Я открутила крышку тюбика и медленно выдавила длинную полосу ярко-желтой краски прямо на пол веранды.
– Валя, ты что творишь! – вскрикнул муж. – Это дорогая краска, импортная!
– Это не краска, Вова. Это твои враки. А вот это – твое «творчество», – я выдавила синий тюбик на чистый холст и размазала его ладонью. – Все, этюд закончен. Называется «Конец отпуска».
Екатерина поморщилась.
– Боже, какая пошлость. Владимир, сделай что-нибудь со своей женой. Она же ведет себя как торговка с рынка.
Владимир открыл рот, но так и не смог выдавить ни слова. Он смотрел то на меня, то на нее, и я видела, как в его голове крутятся шестеренки. Он выбирал. Но выбирал не между любовью и изменой, а между комфортом и проблемами.
– В общем так, художник, – я вытерла руку о тряпку, которая валялась рядом. – Ключи от квартиры прошу вернуть. Машину я заберу – она на меня оформлена, если ты не забыл. Домой можешь не приходить, вещи я соберу и вывезу к твоей маме на дачу. Там тоже природа, будешь огород рисовать.
– Валя, ну ты чего... Из-за одной ошибки... – Владимир сделал шаг ко мне, но я просто выставила руку вперед.
– Это не ошибка, Вова. Это твой выбор. Ты решил, что я слишком «доверчивая» и скучная. Так вот, скучная жена уезжает. А ты оставайся со своей музой. У вас впереди целая неделя оплаченной аренды. Творите.
Я развернулась и пошла к калитке. Спиной я чувствовала, как меня сверлили взглядом. Екатерина явно не собиралась утешать своего «гения», у которого внезапно отобрали машину и доступ к холодильнику.
Когда холст окончательно высох
Прошло несколько дней. Я жила в каком-то странном ритме: работа, дом, тишина. Без Владимира в квартире стало гораздо просторнее. Никто не ворчал, не разбрасывал чертежи, не нужно было подстраиваться под чье-то настроение.
Владимир звонил. Сначала он пытался командовать, требовал вернуть машину. Потом перешел на просьбы. А вчера вечером раздался звонок, и голос его был совсем другим – подавленным и каким-то жалким.
– Валь, можно я зайду? За вещами... там мои альбомы остались в кладовке.
Я открыла ему. Он стоял на пороге с какой-то нелепой сумкой в руках.
– Что, муза не вдохновляет? – спросила я, пропуская его в прихожую.
Он прошел к кладовке, достал свои папки с набросками. Сел на табурет в коридоре, не разуваясь.
– Ты была права, Валь. Какая она художница... Она риелтор из города. Этот домик ее матери, она там просто живет иногда. Выяснил, что я у нее не первый такой «творец». Сосед по деревне, дед один, рассказал, что она каждую весну и осень себе таких постояльцев находит. Лапшу вешает про «родство душ», а потом мужики остаются без денег.
Я молча слушала. Внутри не было ни злости, ни радости. Просто констатация факта.
– Она у меня из кошелька все деньги выгребла, пока я в душ ходил, – продолжал Владимир. – А когда я претензии предъявил, сказала, что это плата за ее время и вдохновение. И выставила меня.
Он поднял на меня глаза, полные надежды.
– Валь, я все осознал. Я дурак был, старый дурак. Бес в ребро, правда. Давай попробуем сначала? Я эти краски все выкину, клянусь. Буду только чертить.
Я посмотрела на него – на его мятую футболку, на испачканные маслом пальцы, на испуганный взгляд. И поняла, что тот Владимир, которого я знала десять лет, исчез в тот момент, когда он вдохновился «музой»
– Нет, Вова. Не надо выбрасывать краски. Рисуй. Это единственное, что в тебе было настоящего, хоть ты и не мастер. Но рисовать ты будешь уже не в этом доме.
– Но куда мне? К матери? Там места нет, сестра с детьми приехала...
– Это уже твои творческие задачи, – я открыла дверь. – Альбомы взял? Иди. И, Вов... не звони мне больше. Я теперь тоже решила заняться искусством. Буду учиться жить для себя. Говорят, это самая сложная техника.
Он вышел, сутулясь и прижимая к себе папки с рисунками. Я закрыла дверь и повернула замок. Снаружи была весна, вовсю цвели каштаны, и впереди была целая жизнь, где больше не было места чужим «музам» и лживым этюдам.
Я подошла к окну и увидела, как он медленно идет к остановке. В этот момент мне стало его почти жалко, как жалко старую, сломанную вещь, которую пора выкинуть, но рука долго не поднималась.