Я поставила чашку на стол так резко, что кофе плеснуло на скатерть.
— Она не может жить одна, — повторил Игорь в третий раз за вечер. — Ты же понимаешь.
Понимала. Его мать всю жизнь прожила с кем-то: сначала с родителями, потом с мужем, после его смерти — с сыном. Теперь сыну было сорок два, и последние пятнадцать лет он жил со мной. А она — в своей трёшке на другом конце города, одна уже полгода.
— Она звонит мне по пять раз на дню, — Игорь потер переносицу, как делал всегда, когда нервничал. — Спрашивает, как включить телевизор. Как выключить. Забывает принять таблетки.
Я смотрела на коричневое пятно, расплывающееся по белой ткани. Эту скатерть мне подарила моя мама на новоселье. Тогда мы с Игорем только въехали в эту квартиру — двушку на четвёртом этаже без лифта. Копили на неё три года, каждый рубль считали.
— Ей всего шестьдесят восемь, — сказала я. — Моя мама в семьдесят два огород копает и на рынок ездит. Одна.
— Твоя мама другая.
Вот именно. Моя мама другая. Она после смерти отца не легла на диван с валидолом. Она пошла работать продавцом, потому что пенсии не хватало. Научилась пользоваться интернетом, чтобы внукам мемы отправлять. А Людмила Петровна...
Людмила Петровна всю жизнь была слабой. Нежной. Хрупкой. Игорь рассказывал, как в детстве отец не разрешал ей даже посуду мыть — вдруг устанет. Как она лежала с мигренью, пока муж готовил ужин и стирал. Как после его смерти она неделю не вставала с кровати, и Игорь приезжал к ней каждый день — кормил, убирал, выносил мусор.
Полгода назад я поставила условие: или он перестаёт ездить к матери каждый день, или я уезжаю к своей. У меня тоже есть работа, и дочь-подросток, и дом, где нужно готовить, стирать, гладить. Я не могу каждый вечер ужинать одна, потому что муж «на часок заскочил к маме».
Он сократил визиты до двух раз в неделю. Людмила Петровна это пережила тяжело — звонила, плакала в трубку, говорила, что сын её бросил. Но пережила.
А теперь вот это.
— Она может переехать в квартиру поменьше, — предложила я. — Продать трёшку, купить студию. Останутся деньги, наймёт сиделку, если нужно.
Игорь покачал головой.
— Она не хочет продавать квартиру. Это же память об отце.
Память об отце. В той квартире они прожили двадцать лет, это правда. Но я-то помнила, как два года назад Людмила Петровна хотела её продать и купить дачу. Тогда Игорь отговорил — сказал, что дача это лишние хлопоты. Теперь квартира вдруг стала священной памятью.
— Хорошо, — я встала, начала собирать со стола посуду. — Пусть живёт с тобой.
Он замер.
— То есть?
— То есть именно это. Пусть переезжает к тебе. В твою квартиру. Которую ты не продал после свадьбы, а сдаёшь.
Ту самую однушку на окраине Игорь получил ещё от родителей, когда женился первый раз. После развода остался там жить, пока мы не встретились. Когда переехал ко мне, сдавать не стал — «вдруг пригодится». Вот и пригодилась.
— Ты же понимаешь, что это несерьёзно, — он потянулся ко мне, но я отошла к раковине. — Там тридцать два квадрата. Это не квартира, это...
— Клетка? — я включила воду. — Да, маловато. Зато рядом с поликлиникой. И с аптекой. Очень удобно для пожилого человека.
— Лена.
Я молчала, намыливая тарелки. Игорь подошел сзади, коснулся моего плеча.
— Я думал, мы её сюда возьмём. У нас две комнаты, Катька скоро в университет поступит, съедет...
— Катьке шестнадцать, — я обернулась. — До университета два года. И даже если поступит, это не значит, что она съедет. Общежитие может не дать, снимать квартиру мы не потянем. Она будет ездить.
— Ну год-два, это же не навсегда...
— Навсегда, Игорь. Твоя мама въедет и останется навсегда. Потому что она не умеет жить одна. Не хочет учиться. И ты ей в этом помогаешь.
Он отпустил моё плечо.
— Она моя мать.
— Я знаю. И я не говорю, что ты должен её бросить. Я говорю, что у тебя есть квартира. Пусть живёт там.
— Но там же жильцы! Семья, дети, договор до конца года...
— Расторгнешь договор. По закону можешь, если квартира нужна тебе или близким родственникам. Две недели на выезд — и свободна.
Игорь прислонился к стене. Лицо у него стало таким, будто я предложила выгнать мать на улицу.
— Я не могу её туда поселить. Она привыкла к простору, к...
— К тому, что кто-то всегда рядом, — закончила я. — Но рядом буду не я, Игорь. Если она переедет сюда, я уеду. К маме. С Катькой.
Повисла тишина. Я слышала, как капает вода из крана — забыла закрутить до конца. Как тикают часы на стене. Как соседи сверху двигают мебель.
— Ты не можешь так, — сказал он наконец. — Это шантаж.
— Нет. Это граница. У тебя есть выбор: мать живёт в твоей квартире, или мать живёт здесь, но без меня.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Растерянно. Обиженно. И я вдруг поняла, что он правда не ожидал. Думал, я соглашусь. Потерплю. Привыкну.
Как привыкла к тому, что он ездит к матери дважды в неделю. Как привыкла к воскресным обедам у неё, где Людмила Петровна каждый раз находила повод пожаловаться на здоровье и намекнуть, что сын её забыл. Как привыкла к звонкам в девять вечера: «Игорёк, у меня кран подтекает, ты не мог бы завтра заехать?»
Только теперь привыкать было некуда.
— Мне нужно подумать, — выдавил он.
— Конечно. Думай.
Он ушёл в комнату. Я вытерла руки, посмотрела на скатерть. Пятно уже высохло, стало бурым. Нужно будет замочить на ночь.
Телефон завибрировал — сообщение от Катьки: «Мам, задержусь, у Даньки др». Я ответила: «Ок, в десять дома». Поставила чайник.
И только когда села с чашкой у окна, почувствовала, как дрожат руки.
Игорь ушёл на работу, не позавтракав. Я слышала, как он долго возился в прихожей — то ли ботинки не мог найти, то ли просто оттягивал момент. Потом хлопнула дверь, и в квартире стало тихо.
Я допила остывший кофе и открыла ноутбук. Договор аренды на Игореву квартиру лежал в общей папке — он когда-то сам мне доступ дал, на случай если что-то с документами понадобится. Семья Ковалёвых, двое детей, платят двадцать пять тысяч в месяц. Договор до декабря, но есть стандартный пункт о расторжении при необходимости собственника.
Я распечатала образец уведомления, заполнила. Две недели на освобождение жилплощади. Этого хватит, чтобы Людмила Петровна собралась и переехала из своей трёшки. Если, конечно, Игорь решится.
Телефон завибрировал — свекровь. Я посмотрела на экран и сбросила вызов. Через минуту пришло сообщение: «Леночка, я Игорю не дозвонилась, у него телефон занят. Не могла бы ты передать, пусть заедет вечером, нужно помочь с антресолью».
Я не ответила. Убрала телефон в ящик стола и пошла готовить завтрак Катьке — она вставала поздно по субботам.
Дочь появилась на кухне в половине одиннадцатого, заспанная, в моей старой футболке.
— Пап уже ушёл? — она плюхнулась на стул.
— Да. Омлет будешь?
— Угу.
Я взбила яйца, разогрела сковородку. Катька смотрела в телефон, щурясь.
— Мам, а правда, что бабушка к нам переезжает?
Венчик застыл в моей руке.
— Кто тебе сказал?
— Пап вчера звонил, когда я у Даньки была. Спрашивал, как я отношусь к тому, что бабуля поживёт с нами.
Я вылила яйца на сковородку, услышала шипение.
— И что ты ответила?
Катька пожала плечами.
— Сказала, что мне без разницы. А что, не переезжает?
— Нет.
— Ясно.
Она снова уткнулась в телефон. Я помешала омлет, чувствуя, как внутри всё сжимается. Значит, Игорь уже обзванивал родных, прощупывал почву. Готовил плацдарм для того, чтобы я выглядела стервой, которая выгоняет больную свекровь.
— Мам, а ты не хочешь, чтобы она жила с нами?
Я выключила плиту.
— Не хочу.
— Почему?
Я посмотрела на дочь. Шестнадцать лет, умные серые глаза, прямой вопрос. Она заслуживала честного ответа.
— Потому что твоя бабушка не умеет уважать чужие границы. Она будет лезть во всё — как я готовлю, как ты одеваешься, почему мы не ходим в церковь по воскресеньям. Она будет ждать, что я брошу работу и сижу с ней дома. И папа будет на её стороне.
Катька кивнула.
— Понятно. А куда она тогда денется?
— У папы есть квартира. Пусть живёт там.
— А жильцы?
— Съедут.
Катька задумалась, ковыряя вилкой омлет.
— Бабушка будет психовать.
— Да.
— И папа тоже.
— Наверное.
Она подняла глаза.
— А ты не передумаешь?
— Нет.
Дочь кивнула и принялась есть. Я налила себе ещё кофе, села напротив. За окном моросил дождь, по стеклу стекали серые струйки.
— Мам, а если пап всё-таки притащит её сюда?
Я обхватила ладонями чашку.
— Тогда мы с тобой уедем к моей маме.
— Насовсем?
— Не знаю.
Катька отложила вилку.
— Мне у бабы Гали нормально. Там хотя бы никто не пилит за оценки.
Я усмехнулась. Моя мама действительно была полной противоположностью Людмиле Петровне — работала библиотекарем, жила одна в двушке на Автозаводе и никогда не лезла в чужую жизнь. Даже когда я разводилась с первым мужем, просто сказала: «Дверь открыта, если что».
— Надеюсь, до этого не дойдёт, — я допила кофе. — Но я должна знать, что ты не против.
— Я не против, — Катька встала, сунула тарелку в раковину. — Только предупреди заранее, ладно? Мне вещи собрать надо.
Она ушла к себе. А я осталась сидеть на кухне, глядя в окно. Дождь усилился, превратился в ливень. Хорошо, что Игорь взял зонт.
Вечером он вернулся поздно, почти в десять. Я уже легла с книгой, Катька сидела в наушниках за компьютером. Он прошёл на кухню, загремел чайником, потом появился в дверях спальни.
— Можно поговорить?
Я отложила книгу.
— Конечно.
Он сел на край кровати, потёр лицо ладонями.
— Я ездил к маме. Сказал ей про квартиру.
— И?
— Она плакала два часа. Говорит, что я её предал. Что ей там не выжить. Что это клетка, а не жильё.
Я молчала.
— Лена, ну пойми, она правда не может там жить. Ей нужно пространство, она привыкла...
— К трёшке, — закончила я. — Знаю. Но у неё есть выбор: продать свою квартиру, купить что-то поменьше и на разницу жить. Или переехать в твою. Третьего не дано.
— Она не хочет продавать. Это же её дом, там вся жизнь...
— Игорь, — я села. — У неё пенсия восемнадцать тысяч. Коммуналка за трёшку — семь. Остаётся одиннадцать на еду, лекарства, всё остальное. Ты ей доплачиваешь десять каждый месяц. Плюс ездишь чинить, таскать, возить по врачам. Это не жизнь, это имитация самостоятельности.
— Ну так пусть к нам переедет! Продаст трёшку, будут деньги, и...
— Нет.
Он встал, прошёлся по комнате.
— Ты эгоистка.
— Возможно.
— Это моя мать!
— Знаю. И это твоя квартира. Твоя ответственность. Но не моя.
Он остановился у окна, глядя в темноту.
— Я думал, ты другая.
— Я такая, — я натянула одеяло. — Я люблю тебя, Игорь. Но я не собираюсь жертвовать своей жизнью ради того, чтобы твоя мама могла и дальше делать вид, что она беспомощная.
— Она больная!
— У неё гипертония и остеохондроз. Как у половины женщин её возраста. Она ходит, готовит, ездит в магазин. Она не инвалид.
Он развернулся.
— Значит, всё. Ты решила.
— Да.
Повисла тишина. Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Он ждал, что я сдамся. Испугаюсь. Отступлю.
Но я молчала.
— Хорошо, — выдохнул он наконец. — Я расторгну договор с Ковалёвыми. Мама переедет туда. Довольна?
— Спасибо.
Он вышел из комнаты. Я слышала, как он ходит по кухне, как льётся вода, звенит посуда. Потом хлопнула дверь в ванную.
Я взяла телефон. Сообщение от Людмилы Петровны, отправленное час назад: «Лена, Игорь сказал мне о вашем решении. Я не ожидала от тебя такой жестокости. Но Бог всё видит».
Я удалила сообщение, не отвечая. Выключила свет и легла, глядя в потолок.
А через два дня Игорь пришёл с работы и сказал, что нашёл компромисс.
Компромисс оказался простым: Игорь отдаст маме свою однушку бесплатно, а себе купит другую. На ипотеку.
— Ты серьёзно? — я смотрела на него, не веря своим ушам.
Мы сидели на той же кухне, за тем же столом. Только теперь между нами лежала распечатка — расчёт ипотеки на двадцать лет. Два миллиона восемьсот. Платёж — двадцать три тысячи в месяц.
— Совершенно, — Игорь отпил чай. — Мама получает квартиру, мы с тобой — спокойствие. Все довольны.
— Игорь, нам по сорок пять лет. Ты будешь платить до шестидесяти пяти.
— И что? Зарплата позволяет.
— Сейчас позволяет. А если сократят? Если заболеешь?
Он поморщился.
— Не накликай. Я здоров как бык.
Я посмотрела на распечатку. Цифры плыли перед глазами. Двадцать три тысячи каждый месяц. Двадцать лет. Ради того, чтобы его мама могла жить в трёшке и говорить подругам, что сын её обеспечивает.
— А может, всё-таки поговоришь с ней ещё раз? — я старалась говорить спокойно. — Объяснишь, что это безумие?
— Я объяснял, — он забрал распечатку, аккуратно сложил. — Она плакала. Говорила, что лучше умрёт, чем переедет в клетку. Я не могу на это смотреть, Лен.
— Значит, ты будешь смотреть, как платишь ипотеку до пенсии.
— Да! — он повысил голос. — Буду. Потому что она моя мать. И я не могу бросить её.
Я встала, подошла к окну. На улице уже стемнело, фонари отражались в лужах. Где-то внизу смеялись подростки, хлопали двери машин. Обычная жизнь. А у нас — ипотека до шестидесяти пяти.
— Хорошо, — я обернулась. — Покупай. Но на свою зарплату. Я не буду участвовать в этом.
Лицо Игоря вытянулось.
— То есть как?
— Просто. Ты берёшь ипотеку сам, платишь сам. Я плачу за свою половину коммуналки здесь, за продукты — пополам. Всё остальное — твоё дело.
— Лена, но мы же семья...
— Именно, — я села обратно. — Семья. Не благотворительный фонд помощи Людмиле Петровне.
Он молчал, глядя в стол. Потом резко встал.
— Знаешь что? Делай как хочешь. Я подам документы завтра.
И вышел. Хлопнула дверь в гостиную, где он спал последнюю неделю. Я осталась сидеть на кухне, слушая, как капает кран. Надо было починить ещё месяц назад.
Катька вышла из своей комнаты, босая, в старой футболке.
— Мам, я всё слышала.
— Извини.
Она села напротив, подтянула колени к груди.
— Ты правда не будешь помогать ему платить?
— Нет.
— А если ему не хватит?
Я посмотрела на дочь. Четырнадцать лет, умные глаза, серьёзное лицо. Когда она успела так вырасти?
— Тогда он продаст однушку маме, и она сама будет решать, что с ней делать. Как взрослый человек.
Катька кивнула.
— Понятно. А мы точно не переедем к бабуле Гале?
— Нет. Я просто хотела знать, что у нас есть запасной вариант.
— Хорошо, — она встала, потянулась. — Спокойной ночи, мам.
— Спокойной.
Она ушла. А я сидела ещё долго, глядя в темноту за окном.
Игорь оформил ипотеку за две недели. Купил однушку на Сормовской, тридцать два квадрата, панельный дом. Ключи от своей квартиры отдал маме в тот же день.
Людмила Петровна переехала быстро — за выходные. Игорь таскал коробки, нанял газель, собирал мебель. Я не предлагала помощь. Катька тоже.
В воскресенье вечером он вернулся серый, измотанный. Рухнул на диван в гостиной, даже не разуваясь.
— Всё, — выдохнул он. — Переехала.
Я принесла ему чай.
— Как она?
— Счастлива. Плакала от радости. Говорит, теперь может дышать полной грудью.
Я промолчала. Что тут скажешь?
— Лен, — он посмотрел на меня снизу вверх. — Может, зайдёшь к ней? Познакомитесь заново, на нейтральной территории?
— Зачем?
— Ну... она же теперь не будет сюда приезжать. Вы сможете общаться спокойно.
Я поставила чашку на стол.
— Игорь, я не хочу общаться с твоей мамой. Совсем. Мне достаточно того, что она получила квартиру и оставила нас в покое.
Его лицо потемнело.
— Она моя мать.
— Знаю. Поэтому ты можешь ездить к ней когда хочешь. Но без меня.
Он встал, прошёл в ванную. Вода шумела долго. Когда он вышел, глаза были красными.
Первый платёж ушёл в начале октября. Двадцать три тысячи двести. Игорь перевёл деньги молча, но я видела, как он смотрит на экран телефона. Будто прощается с чем-то важным.
В ноябре Людмила Петровна упала. Поскользнулась в ванной, ушибла бедро. Игорь примчался среди ночи, вызвал скорую, сидел с ней в приёмном покое до утра. Перелома не было, но синяк — огромный, фиолетовый.
— Ей нужен уход, — сказал он, вернувшись под утро. — Хотя бы неделю.
— Наймите сиделку.
— Лена!
— Что «Лена»? У тебя есть деньги — найми. Или сам сиди с ней.
Он сидел. Три дня брал отгулы, ездил к матери, готовил ей, помогал в ванную. Вернулся осунувшийся, с синяками под глазами.
Декабрь принёс новый счёт за коммуналку в трёшке Людмилы Петровны — восемь тысяч триста. Отопление подорожало. Плюс ипотека. Плюс наша квартира. Игорь стал задерживаться на работе, брал подработки по выходным — чинил компьютеры знакомым за деньги.
— Может, маме всё-таки сдать одну комнату? — предложила я однажды.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила продать её в рабство.
— Чужие люди в её доме? Ты о чём?
— О том, что тебе тяжело.
— Справлюсь.
Январь. Февраль. Игорь худел, серел, молчал всё больше. По вечерам сидел в телефоне, считал что-то в калькуляторе. Я не спрашивала.
В марте он пришёл и сказал:
— Мама хочет видеть Катю. Говорит, скучает по внучке.
Катька, делавшая уроки на кухне, подняла голову.
— Не хочу.
— Катерина, это твоя бабушка...
— Которая называла маму эгоисткой и говорила, что мы её бросили, — Катька захлопнула тетрадь. — Я всё помню, пап. И не хочу.
Игорь посмотрел на меня.
— Ты её настроила.
— Нет, — ответила за себя Катька. — Мама вообще про бабушку не говорит. Это моё решение.
Он ушёл к себе, не ужиная.
В апреле я поняла, что мы больше не живём вместе. Мы существуем в одной квартире, но это разные миры. Он приходит, уходит, платит свою часть счетов, спит в гостиной. Мы почти не разговариваем.
Однажды вечером, когда Катька была у подруги, я зашла к нему.
— Игорь, давай честно. Ты счастлив?
Он лежал на диване, уставившись в потолок.
— А кто сейчас счастлив?
— Это не ответ.
Он сел, потёр лицо.
— Нет, Лена. Не счастлив. Я устал. Я злюсь на тебя за то, что ты не помогаешь. Злюсь на маму за то, что она не понимает, как мне тяжело. Злюсь на себя за то, что не могу всё это прекратить.
— Можешь, — я села рядом. — Продай ей квартиру. За те же два миллиона восемьсот. Закроешь ипотеку, она получит деньги, купит что-то меньше, будет жить на разницу.
Он засмеялся — коротко, зло.
— Ты думаешь, она согласится? Продать подарок от сына?
— Если ты объяснишь, что иначе просто сломаешься, — да.
Он молчал долго. Потом покачал головой.
— Не могу. Она меня не поймёт.
Я встала.
— Тогда я ухожу.
Он поднял голову.
— Куда?
— К маме. На время. Мне нужно подумать.
— Лена...
— Я не тяну тебя вниз, Игорь. Но и тонуть вместе с тобой не буду.
Я собрала вещи за час. Катька молча паковала свой рюкзак. Игорь сидел на кухне, не выходил.
Когда мы уже стояли в дверях, он вышел.
— Это конец?
Я посмотрела на него — уставшего, постаревшего, чужого.
— Не знаю. Наверное.
Мы ушли.
Мама встретила нас без вопросов. Просто открыла дверь, обняла, поставила чайник.
— Поживёте, сколько нужно, — сказала она просто.
Той ночью я не спала. Лежала на старом диване в маминой гостиной, слушала, как Катька дышит на раскладушке рядом, и думала.
Я не выиграла. Я просто перестала играть в игру, где правила придумывала не я.