В комнате пахло лекарствами и тем особенным, чуть горьковатым запахом, который появляется в доме, где живет тяжело больной человек.
Вера, женщина шестидесяти двух лет с аккуратным седым пучком и руками, опухшими от постоянной работы, поправила сползающий с колен мужа плед.
За окном их небольшой квартиры в спальном районе Москвы моросил унылый октябрьский дождь.
Павел, ее муж, сидел в кресле, глядя в одну точку. Ему было шестьдесят пять, но выглядел он на все семьдесят пять.
Инсульт, случившийся три года назад, отнял у него возможность ходить без посторонней помощи, отнял четкость речи, но, к счастью, оставил ясный ум и память.
— Вер, — тихо позвал он, с трудом поворачивая голову. — Ты Кольке звонила? Поздравляла с прошедшим?
— Звонила, Пашенька, звонила, — Вера подошла и присела на подлокотник его кресла. — Автоответчик. Трубку никто не взял. У них там, наверное, уже поздно было.
Николай, младший брат Павла, двадцать лет назад уехал по контракту на Север, да так там и осел.
Женился на местной женщине по имени Ангелина, женщине властной и шумной, построил дом, вырастил детей.
Они виделись редко — раз в несколько лет, когда Николай приезжал в Москву по делам.
Последний раз были года четыре назад, еще до болезни. Тогда Ангелина, полная, громкоголосая, с перламутровым маникюром, ходила по их маленькой «двушке» и цокала языком:
— Бедненько живете, тесно. А мы вон какой дом отгрохали! Два этажа, баня, гараж. Коля, скажи?
Николай тогда только смущенно улыбался в усы и отводил взгляд. Сейчас они сидели в тишине, и Вера думала о том, что сил становится все меньше.
Утром — процедуры, завтрак, который нужно перетереть в пюре. Днем — поход в поликлинику, если удается вызвать социальное такси.
Вечером — снова процедуры, уколы, чтение вслух. Павел был человеком некапризным, благодарным, и это делало заботу о нем не такой тяжелой морально, но физически она выматывалась так, что к девяти вечера валилась с ног.
Телефонный звонок разорвал тишину неожиданно и резко. Павел вздрогнул, Вера поспешила к аппарату. Определитель высветил номер с кодом, который она не сразу узнала.
— Алло?
— Вера, привет, это Коля, — голос брата звучал глухо, будто он говорил из бочки. — Как вы там?
— Коля! Слава богу, — обрадовалась Вера. — А мы тебя вчера поздравить хотели, а ты не брал трубку. Как у вас дела?
— Дела? — Николай помолчал. — Дела у нас нормально. Вера, слушай, я чего звоню. Тут такое дело... Мы с Ангелиной посоветовались и решили.
— Что решили? — насторожилась Вера, чувствуя неладное.
— Нам помощь нужна. По дому, по хозяйству. Дом большой, сама знаешь, а я уже не мальчик. Уголь занести, снег почистить, забор поправить... Ангелина говорит, что нанимать рабочих — денег не напасешься, а тут свои же люди.
Вера опешила. Она перевела взгляд на Павла, который пытался понять, о чем речь.
— Коль, какая помощь? Ты о чем? Ты хочешь, чтобы я приехала? Так я Пашу не брошу...
— Да при чем тут ты? — в голосе Николая послышалось легкое раздражение. — Паша пусть едет. Поживет у нас.
Тишина в трубке стала вакуумной. Вере показалось, что она ослышалась.
— Что? Коля... ты с ума сошел? Как Паша поедет? Он же... он сам не ходит. Ему каждый день уколы ставить надо, диета, наблюдение врача. Ему лечиться надо, а не уголь таскать.
— Вера, не преувеличивай, — в разговор вклинился резкий, как дрель, женский голос. — Подумаешь, ходит плоховато. У нас воздух свежий, природа, он тут быстро на ноги встанет. И сидеть без дела не будет — движение — это жизнь. А тут и польза, и помощь брату. Что ему в вашей Москве киснуть?
— Ангелина, ты не понимаешь... — Вера почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — У него группа инвалидности, ему нужен постоянный уход. Я еле-еле справляюсь, а вы хотите, чтобы он работал?
— А что ты за него решаешь? — наседала Ангелина. — Ты Павла спроси. Может, он сам хочет воздухом подышать, от тебя отдохнуть, от опеки твоей. Коля, скажи ему.
В трубке снова раздался голос Николая, но теперь в нем не было и тени сомнения, одна усталая обреченность.
— Паш, ты слышишь? Давай, собирайся. Место у нас найдется. Ангелина и накормит, и присмотрит. А Вера пусть к нам в гости приезжает, на выходные.
Вера, дрожащей рукой прижимая трубку к уху, подошла к Павлу и, включив громкую связь, положила телефон ему на колени.
— Паша, скажи им сам, — тихо попросила она.
Павел долго смотрел на телефон, его пальцы, скрюченные после инсульта, лежали на пледе неподвижно. Он собрался с силами и заговорил — медленно, с трудом выталкивая слова:
— Коля... спасибо... за заботу. Но я... не поеду. Мне... и тут хорошо, с Верой...
В трубке повисла пауза, а потом она взорвалась криком Ангелины:
— Что?! Не поедешь? А ты подумал о брате? Ему шестьдесят семь, ему одному тяжело! А вы там сидите, как сычи, только о себе думаете! Мы ему помощь предлагаем, кров, а он нос воротит!
— Ангелина, он же инвалид, — попытался вставить слово Николай, но его никто не слушал.
— Инвалид он! Все вы инвалиды, когда надо пальцем о палец ударить для родни! Коля, я же говорила — бесполезно с ними. Они только брать умеют. А как отдать — так сразу в кусты. У них своя жизнь, а мы для них — никто!
— Ангелина, прекрати! — не выдержала Вера. — Как тебе не стыдно? Ты видела Пашу? Ты знаешь, сколько таблеток он пьет в день? Ты знаешь, что ему нужен туалет со специальными поручнями? У вас дом с удобствами на улице? Как он туда пойдет?
— А это не мои проблемы! — заорала Ангелина так, что динамик телефона захрипел. — Хотите — придумывайте, хотите — нет! Вы просто эгоисты! Вы нас за людей не считаете! Мы вам добро, а вы...
— Ангелина, положи трубку, — глухо сказал Николай.
— Не положу! Пусть знают! Свиньи вы неблагодарные! Вот кто вы! Свиньи! И общаться я с вами после этого не желаю! Чтоб вы знали!
В трубке раздался щелчок, и короткие гудки заполнили комнату. Павел сидел, не поднимая глаз на Веру.
По его небритой щеке медленно ползла слеза. Вера осторожно взяла телефон, отключила его и положила на стол.
Потом опустилась на колени перед креслом мужа, обняла его худые ноги и уткнулась лицом в плед. Так они и сидели в тишине, под шум дождя за окном.
Прошла неделя, вторая. Телефон молчал. Вера пробовала звонить Николаю сама — сначала он не брал трубку, а потом номер и вовсе стал недоступен, будто их вычеркнули из жизни.
Вера старалась не подавать виду, но внутри у нее все кипело. Обида была не просто острой — она была какой-то тошнотворной.
Ее, всю жизнь положившую на семью, назвали свиньей. Ее мужа, беспомощного человека, хотели использовать как бесплатную рабочую силу, а когда он посмел отказаться, облили грязью.
Павел тоже переживал. Брат, с которым они росли, с которым делили один велосипед на двоих, которого он учил плавать и защищал во дворе, оказался марионеткой в руках своей жены.
— Вера, может, зря мы так? — однажды вечером спросил он, глядя, как она ставит ему горчичники. — Может, согласиться? Я бы потерпел... Лишь бы не ругаться.
Вера резко выпрямилась, едва не уронив банку с горчицей.
— Паша, молчи! — голос ее дрогнул. — О чем ты говоришь? Ты там через неделю бы слег. Или того хуже. А они бы сказали — обуза. Нет, хватит. Мы не свиньи, мы — люди и имеем право на свою жизнь.
Она понимала, что разрыв этот окончательный. Родственные связи, которые женщина так бережно хранила, писала письма, посылала открытки, собирала посылки с московскими гостинцами к праздникам, порвались в один миг.
С каждым днем Вера все больше погружалась в рутину, пытаясь заглушить боль делами.
Утром она везла Павла на процедуры в дневной стационар. Потом бежала в аптеку за новым рецептурным препаратом, которого опять не было.
Затем готовила суп-пюре из тыквы, который Павел любил больше всего. Однажды, вернувшись из поликлиники, она увидела на автоответчике мигающую лампочку.
Сердце ее екнуло. Может, Николай одумался? Может, извиниться хочет? Она нажала кнопку.
Голос был не Николая. Это был голос их дальней родственницы, тети Зои из Рязани.
— Верочка, здравствуй, это тетя Зоя. Я звоню спросить, что у вас с Колькой стряслось? Ангелина тут звонила, рыдала прямо в трубку, рассказывала, какие вы нехорошие, что вы от них отвернулись, на помощь не едете, а они так на вас надеялись. Прямо сердце разрывается. Ты уж, дочка, подумай, может, помиритесь как-то? Семья все-таки.
Вера медленно опустилась на стул. Руки ее безвольно повисли вдоль тела. Значит, они не просто разорвали отношения, а еще и переписали историю. Теперь в их версии Вера и Павел были чудовищами, отказавшими в помощи несчастным старикам.
Ангелина создала себе удобную картину мира, где она — щедрая душа, а родственники в Москве — неблагодарные эгоисты.
Что она могла ответить тете Зое? Рассказать, что они хотели сделать из ее больного мужа батрака?
Что та, кто назвал их свиньями, теперь изображает жертву? Это было бы бесполезно.
Тетя Зоя жила в своем мире, где старших надо уважать, а семья — святое. Вера не перезвонила Ангелине и Николаю.
Прошел месяц. Вера с Павлом жили своей жизнью. Он стал немного лучше ходить с ходунками до кухни. Вера выдохнула и даже начала иногда улыбаться.
В воскресенье утром раздался звонок в дверь. Настойчивый, громкий. Вера удивилась — они никого не ждали.
Она посмотрела в глазок и отшатнулась. На площадке стоял Николай. Постаревший, осунувшийся, с дорожной сумкой в руках. Вера открыла дверь. Сердце ее колотилось где-то в горле.
— Здравствуй, Вера, — глухо сказал Николай, не поднимая глаз. — Пустишь?
Она посторонилась. Николай вошел, оглядел прихожую, разулся и, не спрашивая, прошел в комнату, где находился Павел.
— Паша... — Николай подошел к креслу брата и вдруг, грузно опустившись на колени, уткнулся лицом ему в колени. — Прости, брат... Прости меня, дурака.
Павел растерянно поднял свою здоровую руку и положил брату на голову.
— Коля... встань. Что случилось?
Николай долго молчал. Потом, не поднимаясь, заговорил:
— Ушел я от нее. Совесть замучила. Не могу больше... Она как скажет что, так у меня внутри все переворачивается, а слова поперек сказать боюсь. А тут... как она вас... свиньями... Я ночь не спал. Думал, как же так? Мы же братья... А я промолчал, позволил ей.
Вера стояла в дверях, комкая в руках край фартука.
— Коль, а как же дом, хозяйство?
— А плевать! — Николай вскинул голову. — Детей мы вырастили, они разъехались. А с ней... с ней жить нельзя. Она только себя любит. Я к вам приехал... если пустите, конечно. Поживу пока, работу найду. А там видно будет.
Павел посмотрел на Веру. В его глазах была мольба и надежда. Вера озабоченно вздохнула.
Обида никуда не делась, но перед ней стоял сломленный, постаревший человек, который, возможно, впервые в жизни поступил по совести.
— Живи, заодно мне с Пашей поможешь, — гостеприимно улыбнулась Вера. — Сам видишь, какой он помощник...
— Да уж... Ангелина еще хотела, чтобы Пашка нам помогал, — вздохнул Николай.
С того дня он стал жить с братом и снохой. Ангелина не звонила и не писала ему, будто навсегда забыла о человеке, с которым прожила столько лет.