Тяжесть ужина в доме Волконских всё ещё давила на плечи, когда они вышли на набережную. Ночной воздух, влажный и прохладный, обжёг лёгкие, выгоняя застоявшийся запах дорогих духов и принуждённых разговоров. Дмитрий молча открыл дверь своей машины — тёмно-синий седан, элегантный и сдержанный, как и он сам.
— Поехали? — спросил он, и в его голосе звучала не столько просьба, сколько мольба о продолжении этого вечера, но уже без свидетелей.
— Куда угодно, — искренне ответила Анна. — Только подальше отсюда.
Они поехали вдоль Москвы-реки, и город проплывал за окном, как живое существо: то засыпающее, то внезапно вспыхивающее огнями ночных клубов и витрин. Дмитрий вёл машину уверенно, но молча. Анна не нарушала тишины. После того объятия в его комнате слова казались лишними. Они просто были рядом, и этого хватало.
Машина начала подниматься вверх по серпантину, и вскоре они оказались на смотровой площадке Воробьёвых гор. Дмитрий припарковался у самого парапета. Они вышли. Город раскинулся внизу, как гигантская светящаяся карта. Огни бесчисленных улиц, золотые купола, небоскрёбы делового центра, тёмная лента реки, разрезающая эту сверкающую ткань. Было холодно, ветрено и невероятно красиво.
Анна подошла к парапету, вцепившись руками в холодный камень. Дмитрий встал рядом, плечом к плечу. Внизу, далеко-далеко, шумела ночная жизнь, но здесь, наверху, была только тишина и они вдвоём.
— Спасибо, что согласилась прийти сегодня, — наконец сказал он. — Я знаю, это было непросто.
— Это было… познавательно, — осторожно подобрала слово Анна. — Теперь я понимаю многое.
— Например? — он повернул к ней голову, и в отблесках городских огней его лицо казалось высеченным из мрамора, но глаза были живыми, тёплыми.
— Например, почему ты так боишься быть собой, — тихо ответила она. — В доме, где каждое слово взвешивают, а каждое движение оценивают, научиться искренности невозможно. Можно только научиться защищаться.
Он долго молчал, глядя на огни.
— Ты права, — наконец сказал он. — Я всю жизнь только и делал, что защищался. От ожиданий. От критики. От… нелюбви. И когда ты появилась, я сначала не понял, что с этим делать. Ты не требовала, не оценивала. Ты просто… была. И твоя музыка была такой же — беззащитной и настоящей. Это пугало больше всего.
Он повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый огонь, который она видела лишь однажды — в ночь их импровизации.
— Знаешь, о чём я мечтаю на самом деле? — спросил он, и голос его дрогнул. — Не о победах на конкурсах. Не о том, чтобы доказать отцу, что я лучший. Не о том, чтобы моё имя гремело по всему миру.
Анна затаила дыхание.
— Я мечтаю играть так, как играешь ты, — выдохнул он. — Не для того, чтобы поразить. А для того, чтобы тронуть. Чтобы кто-то в зале забыл, что он на концерте, и просто почувствовал. Чтобы моя музыка стала не демонстрацией техники, а разговором по душам. Как твоя.
У Анны перехватило дыхание. Этот человек, гений, перед которым преклонялись, чьё имя было символом совершенства, мечтал о том же, о чём и она — о простой, человеческой связи через музыку.
— Но ты же так и играешь, — прошептала она. — Когда забываешь, что на тебя смотрят. В пустом классе. Ночью. Там ты играешь душой.
— Только там, — горько усмехнулся он. — И только когда рядом никого нет. Кроме тебя.
Он взял её руку в свою. Его ладонь была тёплой, несмотря на холодный ветер.
— Ты научила меня, что музыка может быть другой. Не оружием, а убежищем. И я хочу играть так всегда. Не то, что от меня ждут. А то, что чувствую. И если я когда-нибудь смогу сыграть хоть одну ноту так, чтобы у кого-то защипало в глазах, как у меня сейчас, — он запнулся, сглатывая комок, — это будет моя главная победа.
Анна смотрела на него, и её глаза тоже наполнялись слезами. Не от грусти. От переполнявшей её нежности и удивления. Она увидела его настоящего — без масок, без защиты, с самой сокровенной мечтой, которую он, кажется, никому никогда не открывал.
— Ты сможешь, — твёрдо сказала она. — Ты уже сможешь. Я слышала. В ту ночь, в зале. Ты играл не для кого-то. Ты играл себя. И это было самое прекрасное, что я слышала в своей жизни.
Он смотрел на неё, и в его глазах отражались огни ночной Москвы. Ветер трепал её волосы, и он осторожно, будто боясь спугнуть, убрал прядь с её лица. Его пальцы коснулись её щеки, и это прикосновение было невесомым, но более интимным, чем любой поцелуй.
— Ты веришь в меня? — спросил он, и в этом вопросе не было высокомерия маэстро. Был только страх маленького мальчика, который всю жизнь ждал, что кто-то скажет ему: «Ты хороший просто так, без всяких конкурсов».
— Верю, — просто ответила Анна. — Всегда верила.
Они стояли на смотровой площадке, прижавшись друг к другу, глядя на бескрайнее море огней. И каждый огонёк внизу казался им чьей-то жизнью, чьей-то историей. А их история только начиналась. И в этот момент, на высоте птичьего полёта, среди ветра и звёзд, они оба знали: что бы ни случилось дальше, у них есть это. Этот разговор. Это признание. Эта ночь.
Обратно ехали молча, но это было другое молчание — наполненное, тёплое, уютное. Когда машина остановилась у общежития, Дмитрий заглушил мотор и повернулся к ней.
— Спасибо за сегодня. За всё.
— Спасибо, что показал мне свою Москву, — улыбнулась Анна. — Настоящую.
Он наклонился и поцеловал её в лоб — легко, невесомо, как целуют самое дорогое.
— Спокойной ночи, Анна.
— Спокойной ночи, Дмитрий.
Она вышла из машины и пошла к подъезду, чувствуя его взгляд на своей спине. У двери она обернулась. Он всё ещё стоял, прислонившись к машине, и смотрел ей вслед. Она помахала рукой и скрылась в подъезде.
В комнате Катя уже спала. Анна легла в кровать и долго смотрела в потолок, прокручивая в голове каждый миг этого вечера: холодный ужин, его комнату, объятие, ночную Москву, его слова о мечте. Всё это смешалось в одно огромное, переполняющее чувство, которому она пока боялась дать имя. Но оно было. И оно было самым настоящим, что случалось с ней в жизни.