Михаил сел за ужин ровно в 19:30. Это было нововведение номер один: никаких телевизоров, никаких телефонов за столом.
На тарелке у него лежала ровно одна котлета (пополам с размоченным в молоке батоном), горка гречки и два ломтика помидора. Ровно столько же было у его жены Анны и семилетней дочери Кати.
— Пап, а почему помидор такой маленький? — дочь ковыряла вилкой ломтик, пытаясь отделить шкурку от мякоти.
— Потому что, Катюша, мы теперь живем по-новому, — бодро отрапортовал Михаил, поправляя очки. — Мы вступаем в эру финансовой сознательности. Каждый грамм еды должен идти впрок, а не в унитаз. Ты же не хочешь, чтобы твои будущие куклы ушли в унитаз?
— Какие куклы? — не поняла дочь.
— Те, что могли бы быть, если бы мы не переплачивали банку, — туманно пояснил отец.
Анна молчала. Она молчала уже третьи сутки, с того самого момента, как Миша, вернувшийся с работы, объявил о тотальной экономии.
Все началось с того, что Михаил прочитал статью в интернете о финансовой независимости.
Там была табличка, графики про сложный процент, и главная мысль, которая прожгла его мозг каленым железом: «Если вы будете откладывать на депозит сумму, равную ипотечному платежу, вы выйдете на пенсию миллионером. Но если вы досрочно погасите ипотеку, вы сэкономите на процентах целую квартиру».
Миша работал инженером-проектировщиком, любил порядок, системы и ненавидел, когда кто-то (в данном случае банк) наживался на его труде. Он сел с калькулятором и к утру представил жене докладную записку.
— Ань, смотри, — тогда, в субботу утром, он разложил на кухонном столе графики. — Если мы урежем все расходы на 30%, мы закроем ипотеку не через 12 лет, а через 5 лет и 8 месяцев. Экономия на процентах — почти два миллиона!
Анна, заспанная, в халате, смотрела на него, как на инопланетянина. Она работала школьным учителем литературы, и в её картине мира цифры не были главным мерилом счастья.
— Миш, какие 30%? У нас Катя в музыкалку ходит. У нас машина старая, она ломается. Мы мясо едим не каждый день, — пыталась возражать она.
— Мясо — это роскошь, — отрезал Миша, сверкая глазами фанатика. — В СССР люди жили без ежедневного стейка и были здоровее. Будем есть больше круп. Музыкалка? Английский? Она в школе английский учит. А в музыкалку мы купим синтезатор б/у, и пусть дома занимается. Репетитор по математике не нужен. Я сам с ней буду заниматься по советским учебникам.
— По каким советским? — Анна почувствовала злость. — Миш, ты с ума сошел? Это наш ребенок. Ты хочешь сэкономить на её будущем?
— Я хочу, чтобы мы не были вечными рабами банка! — голос Михаила сорвался на фальцет. — Ты посмотри на наших друзей: Ленка с Сергеем каждые выходные в ресторанах, а у них ипотека в два раза больше нашей. Чем они думают? Они никогда не расплатятся, а мы расплатимся. Мы будем свободны. И тогда... тогда мы поедем на море. Все вместе. На настоящее море, а не этот жалкий черноморский курорт с толпами.
И Анна сдалась. Она устала спорить, да и идея «свободы» звучала заманчиво. Но она не знала, во что это выльется.
Первой жертвой пал её кофе. Не тот, что в зернах, а обычный растворимый, который она пила по утрам, проверяя тетради.
— Ань, ты посчитай, — Миша приклеил на банку стикер. — Пачка кофе стоит 300 рублей. В месяц это 900. В год — почти 11 тысяч. За пять лет — это 55 тысяч. Это два ипотечных платежа! Пей цикорий. Он полезнее.
Анна попробовала цикорий один раз, скривилась и ушла на работу без завтрака.
Вторая жертва — автомобиль. Миша решил, что до метро он будет добираться на велосипеде.
— Весна, свежий воздух, экономия на бензине и абонементе в фитнес. Два в одном!
Велосипед он купил на «Авито» за 2000 рублей. Это был старый, советский, «Урал», и весил он, как чугунный мост.
Каждое утро Михаил, в строгом костюме, но с рюкзаком за спиной, снимал это чудо техники с пятого этажа.
Вечером он поднимал его обратно, красный и потный, с ненавистью глядя на велосипед, который пах машинным маслом и патриотизмом.
— Ты бы лучше на электричестве сэкономил, купив нормальный современный велик, — заметила как-то Анна, глядя, как он отпиливает ножовкой багажник, чтобы снизить вес конструкции.
— Этот велик сделан из советской стали. Он вечный. Покупка нового — это неоправданные траты, — прохрипел Миша, сбивая костяшки пальцев о ржавый болт.
Кульминацией экономии стал поход в гости к Лене и Сергею. Те самые друзья, которых Миша называл транжирами, праздновали день рождения. Мужчина долго сопротивлялся.
— Пойми, — увещевал он жену. — Мы туда несем не просто подарок, а наши кровные, которые могли бы уйти в счёт долга. Надо найти что-то символическое, но полезное.
Он нашел. В кладовке, среди банок с соленьями, стояла забытая электрическая мясорубка, подаренная им когда-то на новоселье.
Она была в идеальном состоянии, но они ей ни разу не пользовались, потому что Миша предпочитал покупать готовый фарш.
— Вот! — объявил муж, оттирая пыль с коробки. — Вещь! Практичная. И нам не жалко.
Анна посмотрела на коробку с мясорубкой, потом на мужа. Ей было стыдно нести старую, пыльную вещь на день рождения, когда именинник ждет если не дорогого подарка, то хотя бы внимания.
Но Миша был неумолим. Он даже перевязал коробку бечевкой, найденной там же, в кладовке.
В гостях было шумно. Лена накрыла шикарный, по нынешним меркам Михаила, стол: запеченная утка, оливье с дорогой колбасой, несколько видов сыра, бутылка хорошего виски и шампанское.
Михаил сидел за столом как на иголках. Он смотрел на еду и машинально считал.
Утка — 1500. Сыры — грамм 400, это еще тысяча. Виски — 3000. Шампанское — 800.
Он ел мало, боясь, что если съест лишний кусок, то автоматически спишет со своего ипотечного счета лишние рубли.
Анна, напротив, с каким-то остервенением уплетала утку, запивая шампанским. Ей казалось, что это последний нормальный ужин в её жизни.
Когда пришло время дарить подарки, Миша с гордостью вручил имениннику коробку.
— Серега, держи! Вещь практичная. Мы хотели тебе купить что-то модное, но решили, что лучше дать то, что реально пригодится в хозяйстве.
Сергей открыл коробку. Наступила тишина. Он вытащил мясорубку, повертел её в руках. На корпусе был заметен тонкий слой пыли, который Миша не до конца стер.
— Ого, — сказал Сергей. — Спасибо... А она... новая?
— Как есть! — подтвердил Миша. — В эксплуатации не была. Советский союз, качество!
Лена, стоявшая рядом, прыснула в кулак. Кто-то из гостей засмеялся. Анна готова была провалиться сквозь землю. Она допила шампанское залпом.
Вечер был окончательно испорчен. По дороге домой они шли молча. Михаил, который выпил только один бокал вина, чувствовал себя победителем. Анна шла, спотыкаясь о трещины в асфальте.
— Ты хоть понимаешь, как это было унизительно? — наконец выпалила она, когда они зашли в подъезд.
— Почему унизительно? — искренне удивился Миша. — Хорошая, рабочая вещь. Пусть крутят фарш.
— Миша, им не нужна твоя мясорубка! У них кухонный комбайн стоит за 50 тысяч, который и мясо крутит, и соки выжимает! Это было... это было нищебродство!
— Ах, нищебродство? — голос Михаила зазвенел. — Значит, по-твоему, быть разумным — это нищебродство? А жить в кредит, как они, до седых волос — это нормально? Ты видела, сколько они на стол выкинули? Они же эти деньги могли вложить в образование Кати!
— А мы вкладываем? — Анна перешла на крик. — Мы отменили английский Кати! У неё в школе скоро начнутся проверочные работы, а я сама с ней делаю уроки, потому что на репетитора денег нет! Катя не понимает математику! И твои советские учебники ей не помогают! Ей нужен живой человек, который объяснит!
— Я объясню! — уперся Миша. — Я закончил физмат, в конце концов.
— Ты не умеешь объяснять! Ты орешь на неё! — Анна всхлипнула. — Ты стал каким-то монстром, Миша. Ты считаешь каждую копейку, ты проверяешь наши чеки, ты запретил мне покупать Кате йогурты, потому что их можно заменить кефиром. Ты отобрал у нас всё, что делает жизнь... жизнью. И ради чего? Ради того, чтобы через пять лет мы были свободны? А что, если мы за эти пять лет сойдем с ума или возненавидим друг друга?
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Михаил остался в прихожей. Он снял ботинки и аккуратно поставил их на резиновый коврик.
В голове у него звенела тишина, прерываемая лишь гулкой пульсацией крови в висках.
Он прошел на кухню и открыл холодильник. Там стояла кастрюля с супом на три дня и лежал плавленый сырок «Дружба» и начатая пачка маргарина.
Все четко, все по плану. Ничего лишнего. Но почему же тогда было так паршиво на душе?
Ночью он не спал. Лежал на диване в гостиной и смотрел в потолок. Он слышал, как Анна тихо плачет за стеной и вспомнил, как они покупали эту квартиру. Какими счастливыми они были, подписывая эти километровые документы. Им казалось, что это их главная победа.
А теперь оказалось, что победа — это только начало войны. И главный враг в этой войне — не банк, а он сам.
Утром он встал раньше всех. Сварил овсяную кашу на воде (молоко — неоправданная роскошь, если вдуматься).
Но в этот раз он не стал взвешивать хлопья на кухонных весах. Насыпал на глаз. Когда пришла Анна, бледная, с кругами под глазами, на столе стояла не только каша.
Он сходил в магазин, который открывался в 8 утра, и купил пачку хорошего молотого кофе, маленький пакетик зефира для Кати и батон, который они не ели уже месяц, экономя на дрожжевой выпечке.
— Садись завтракать, — хрипло сказал Миша.
Анна посмотрела на стол, потом на него. Катя, уже проснувшаяся, с любопытством наблюдала за родителями.
— Пап, а почему зефир? — спросила она.
— Потому что сегодня... — Миша запнулся, подбирая слова. — Сегодня день, когда мы объявляем амнистию.
— Какую амнистию? — не поняла Анна.
— Амнистию здравому смыслу, — вздохнул Миша, снимая очки и протирая стекла. — Я дурак, Ань. Я вчера не спал, думал. Я на цифрах помешался. Я хотел как лучше, а получилось... вот это. Я нашу жизнь в таблицы засунул, а она туда не влезает. Там, где в таблицах пустота, на самом деле — уроки Кати, твой кофе по утрам, дурацкие поездки к друзьям с еще более дурацкими подарками. Без этого таблица правильная, но жить в ней нельзя.
Анна молчала, наливая себе кофе. От его аромата у неё слегка закружилась голова.
— Я поговорил с Сергеем сегодня утром, — продолжил Миша. — Извинился за мясорубку. Предложил забрать. А он сказал, что не надо, что они как раз хотели купить вторую, на дачу. Врет, наверное, чтобы меня не обидеть. Но мне стало легче. И еще я подумал... Мы будем платить ипотеку, как платили. Но без фанатизма. Без голодных обедов. Без отмены английского. Просто... просто будем немного аккуратнее. Не покупать то, что реально не нужно. Но нужное — покупать.
Катя, уловившая перемену в атмосфере, тут же влезла:
— А куклу мне купите? У Алины из класса есть кукла, которая говорит «мама»!
Михаил и Анна переглянулись. В глазах жены он увидел не злость, а усталость и надежду.
— Купим, — сказал Миша и, поколебавшись секунду, добавил. — Но если ты будешь хорошо заниматься математикой со мной. Только давай договоримся: без криков. Если я начну орать — ты меня останавливаешь.
— А как я тебя остановлю? — засмеялась Катя.
— Скажешь: «Папа, включи калькулятор и посчитай до ста». Я и посчитаю.
Анна улыбнулась, впервые за долгое время, и отпила кофе. Он был обжигающе горячим и восхитительным на вкус.
Наверное, потому что был выпит не в условиях жесточайшей экономии, а в условиях хрупкого мира.
Ровно через семь лет они закрыли ипотеку. Михаил все-таки добился своего. Он ездил на работу на нормальном, легком велосипеде, купленном на заработанную премию.
Анна защитила кандидатскую. Катя поступила в музыкальную школу, но на скрипку, потому что синтезатор казался ей «несерьезным».
В день, когда они сняли обременение с квартиры, Миша принес домой бутылку хорошего виски и пакет дорогих сыров. Они сидели на кухне и смотрели на документы.
— Ну что, свобода? — спросила Анна.
— Свобода, — кивнул Миша, и вдруг почувствовал, что это слово звучит как-то пусто.
Он вспомнил семь лет, проведенных за вечными подсчетами, за мелкими ссорами, за упущенными возможностями просто пойти в кино или купить Кате дорогую, но красивую игрушку просто так, без повода.
— Знаешь, я думал, что в этот момент что-то изменится. Небо станет голубее, птицы запоют громче. А оно такое же, как вчера...
— Оно всегда такое, — ответила Анна, нарезая сыр. — Меняемся только мы, и наши решения.
Миша подошел к окну. Внизу во дворе Катя гоняла на новом велосипеде. Он улыбнулся, подумав о том, что в пылу сражений с ипотекой едва не потерял семью. И это было важнее любых двух миллионов сэкономленных процентов.