За стеклянной стеной оранжереи падал снег. Там, снаружи, была зима с её простуженным небом и колючим ветром, а здесь, под прозрачной крышей, пахло сырой землёй и цветами.
Пальмы тянулись вверх неуклюже, как пьяные подростки, кактусы топорщились колючками, а в углу, пристроившись к стене, рос дуб. Самый обыкновенный дуб, не южный, не привозной — свой, местный, с корой в глубоких трещинах и кривыми узловатыми ветками. Он смотрелся среди экзотических растений чужаком, но чувствовал себя хозяином.
У выхода стоял мужичок в валенках и казённом тулупе. Лицо простое, морщинистое, глаза с прищуром. Он отрывал билеты и совал их в карман, не глядя.
— А вы пройдите ещё вон туда, — сказал он женщине, которая уже натягивала варежки. — Там ёлки, дубы. Обнимите их обязательно. Деревья это любят.
Женщина улыбнулась вежливо, как улыбаются незнакомым чудакам. Но всё же, задумавшись на секунду, повернула обратно и пошла в указанном направлении. Вдоль пальм, вдоль кактусов, мимо банановых листьев, которые свисали с потолка.
Вокруг бродили люди. Девочка в розовой шапке тыкала пальцем в кактус, мать одёргивала. Парень с девушкой целовались у фикуса.
Женщина подошла к дубу, оглянулась, убедилась, что никто не смотрит. Положила ладонь на кору.
И тут её накрыло.
Слёзы брызнули сами, без спросу, без разрешения. Она стояла, вцепившись в дуб, и ревела. В себя. Внутри всё клокотало, выплёскивалось наружу глухими всхлипами. Она шептала что-то... обиды, жалобы, старую боль, которая копилась годами и не находила выхода.
Дуб как будто слушал. Деревья вообще не перебивают. У них нет привычки давать советы или говорить, что ты сама виновата.
Мимо прошла та самая девочка в розовой шапке. Посмотрела удивлённо, дернула мать за рукав:
— Мам, а почему тётя плачет?
— Не мешай, — сказала мать. — У тети просто нервы.
И пошли дальше, к пальмам.
Женщина оторвалась от дуба. Вытерла лицо рукавицей. Дерево стояло, как стояло. Кора стала влажной от слёз.
На выходе мужичок в валенках глянул на неё внимательно:
— Ну как? Обняли?
— Нет, — сказала она. — Только дотронулась. И сразу реветь начала.
Тут же, на слове «реветь», глаза снова набухли. Она засмеялась сквозь слёзы, замахала руками, пытаясь остановить эту дурацкую влагу.
Мужичок кивнул спокойно, без удивления:
— Возле дуба? Это нормально. Дуб он такой. Вы ему что-то оставили? Ну там, высказали чего-то?
Она кивнула, всё ещё вытирая щеки.
— Правильно, — сказал он. — Так и надо. Хорошего дня.
Она вышла на улицу. Снег падал редкий, крупный, пушистый. Села в автобус, поехала домой. В голове было пусто и легко. Словно после долгого накопленного горя, когда наконец выплачешь всё.
Дома ждали дела. Ужин, уроки, телевизор. Никто не спросил, почему глаза красные. Никто не заметил. Да и ладно.
А ночью она проснулась и долго лежала, глядя в потолок. Думала о дубе. О том, как он там стоит один среди пальм и кактусов, и принимает всех. Чужие слёзы, чужие обиды, чужую боль. Деревья ведь делятся энергией, забирают негатив, успокаивают. Ничего не просят взамен. Только чтобы обняли.
Просто раньше это называлось народной медициной, а теперь — психотерапией.
Утром она пошла на работу. Обычный день, обычные заботы. Но внутри жило странное тепло. То ли от дуба, то ли от слёз, то ли от того, что мир иногда проще, чем кажется.
© Ольга Sеребр_ова