— Нина, ты совсем с ума сошла? — Галина Петровна швырнула на стол листок с распечаткой. — Через Москву! Это ж двое суток в дороге!
Нина не повернулась. Продолжала складывать вещи — методично, молча. Свитер. Потом ещё один.
— Я слышу тебя, мам.
— Слышишь! — Галина Петровна прошлась по комнате. Остановилась у окна, уставилась на двор. — Прямой поезд — двенадцать часов. Прямой! А ты придумала — через Москву, через пересадку, через...
— Так дешевле.
— Дешевле! — мать резко обернулась. — Ты уже два года не была дома, а теперь ещё и тянуть будешь лишние сутки!
Нина подняла взгляд. Тридцать восемь лет, и всё равно — как девчонка под этим взглядом.
— Мам, билет куплен.
— Верни!
— Нельзя вернуть. Невозвратный.
Галина Петровна шумно выдохнула. Взяла со стола листок, посмотрела на него ещё раз — будто надеялась, что цифры изменятся.
— Москва, значит, — сказала она уже тише. — Зачем тебе Москва?
— Пересадка шесть часов. Хочу город посмотреть.
— Какой город! Ты там была сто раз!
— Восемь лет назад была.
Мать положила листок. Потом опять взяла. Нина застегнула молнию на сумке — и только тогда почувствовала, что руки чуть подрагивают.
— Одна поедешь? — спросила Галина Петровна.
— Одна.
— Вот именно.
Это «вот именно» было сказано таким тоном, что Нина почти засмеялась. Почти.
За стеной зашумел сосед — что-то двигал, ронял, бубнил себе под нос. Обычный вечер. Пятница. Нина прожила в этой квартире тридцать восемь лет — двадцать с матерью, потом восемь с Витей, потом снова с матерью. Круг замкнулся так тихо, что она почти не заметила.
— Ты поешь хоть, — сказала Галина Петровна. — Я картошку сварила.
— Поем.
— И не надо так на меня смотреть. Я же не против, что ты едешь. Я против — как ты едешь.
— Знаю, мам.
— Через Москву! Придумала тоже.
Нина взяла сумку, перенесла к двери. Поезд завтра в шесть утра. Пять часов до Москвы. Потом пересадка. Потом ещё восемь — до Краснодара, где живёт сестра Люда с мужем и двумя детьми, и где всё будет шумно, суетливо и немного чужо.
Но сначала — Москва.
Шесть часов. Она не была там восемь лет.
— Картошка стынет! — крикнула мать из кухни.
Нина поставила сумку и пошла есть.
Галина Петровна накладывала молча. Поставила перед дочерью тарелку, придвинула хлеб, потом — солонку, хотя Нина никогда не солила.
— Витя звонил, — сказала она.
Нина подняла взгляд.
— Когда?
— В среду. Спрашивал, как ты.
— Ты ему не сказала, что я еду?
— Нет. — Мать села напротив. — А надо было?
— Нет.
Помолчали. За окном проехала машина, осветила фарами потолок.
— Он сказал, что у него всё хорошо, — добавила Галина Петровна.
— Рада за него.
— Нина.
— Мам, давай не сейчас.
— А когда? Ты завтра уедешь.
— Вот именно.
Мать поджала губы — точь-в-точь как делала это тридцать лет назад, когда Нина приходила домой позже положенного. Что-то не меняется никогда.
— Ты злишься, — сказала Галина Петровна.
— Я не злюсь. Я ем картошку.
— Одно другому не мешает.
Нина положила вилку. Посмотрела на мать — на эти морщины у глаз, на руки, которые всё ещё быстрые, цепкие, привычные к работе.
— Мам. Я не злюсь. Просто устала немного.
— От чего?
— От всего. Объяснять не буду.
Галина Петровна кивнула. Встала, налила себе чаю. Спиной к дочери — долго помешивала, хотя сахара не клала.
— В Москве хоть куда пойдёшь? — спросила наконец.
— Не знаю ещё.
— Шесть часов — это много. Можно и в музей.
— Можно.
— Или просто погулять.
— Угу.
Мать обернулась. Посмотрела на неё — долго, внимательно, так как умеют смотреть только матери.
— Нина, — сказала она тихо. — Ты там кого-то ждёшь?
Пауза получилась на секунду длиннее, чем надо.
— Никого я не жду, — ответила Нина. — Просто хочу побыть одна.
Галина Петровна кивнула. Поставила чашку. И больше не спрашивала.
Москва встретила дождём и запахом жареных пирожков с лотка у выхода с Казанского. Нина купила один — с капустой, горячий, немного пересоленный. Съела прямо у ступенек, под навесом, пока мимо тянулся поток людей с чемоданами.
Шесть часов. Она вышла из здания вокзала и пошла просто вперёд.
Телефон она не доставала. Знала, что лежат там три непрочитанных сообщения — от Люды, от матери и ещё одно. Третье пришло вчера ночью, когда она уже лежала в темноте и не спала.
Привет. Я знаю, что ты едешь через Москву. Если хочешь — встретимся.
Антон.
Двенадцать лет прошло. Он живёт в Москве уже восемь — она знала это от общих знакомых, которые рассказывали без злого умысла, просто так, между делом. Женат. Двое детей. Работает в каком-то проектном институте.
Она шла по Садовому — мимо старых домов с облупившимися карнизами, мимо кофейни с запотевшим стеклом, мимо бабки с тележкой, которая ругалась на весь тротуар с кем-то невидимым.
Ответила ли она ему? Нет. Но и не удалила.
Зашла в небольшой сквер. Нашла скамейку под липой — мокрую, но с газетой, которую кто-то уже положил. Села. Достала телефон.
Привет. Я в Москве до трёх. Можем.
Отправила. Убрала телефон. Достала второй пирожок — она взяла два, на всякий случай.
Ответ пришёл через четыре минуты.
Буду в «Шоколаднице» на Чистых прудах в час. Если придёшь.
Она смотрела на сообщение долго. Потом написала: Приду.
Он почти не изменился. Разве что виски стали светлее, и смотрел как-то иначе — не так пристально, как раньше.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал он.
— Ты тоже, — ответила она. — Как Москва?
— Как Москва. Дорогая и шумная. Привыкаешь.
Официантка принесла меню. Они оба заказали кофе — и это получилось синхронно, смешно почти.
— Жена знает, что ты здесь? — спросила Нина.
— Да, — сказал он без паузы. — Я ей сказал.
— И?
— И ничего. Она нормальный человек.
— Понятно.
Он крутил в руках ложку. Старая привычка — она вспомнила это неожиданно, как вспоминается что-то совсем мелкое, ненужное.
— Зачем ты написал? — спросила она.
— Хотел увидеть.
— Зачем?
Антон отложил ложку.
— Я виноват перед тобой. Давно хотел сказать.
Нина взяла чашку. Сделала глоток — кофе был горячим, немного горьким.
— Антон, — сказала она спокойно. — Это было двенадцать лет назад.
— Знаю.
— Мы оба были дураками.
— Я больше.
— Ну, — она чуть качнула головой, — возможно.
Он засмеялся. Тихо, коротко. И она тоже — неожиданно для себя.
За окном шёл дождь. По стеклу текли капли, и в них отражался размытый город.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально. Еду к сестре.
— Надолго?
— На неделю. Потом обратно.
— Обратный тоже через Москву?
Она поставила чашку.
— Нет, — сказала она. — Прямой.
Обратный билет она купила ещё дома. Прямой, двенадцать часов — мать была права, и Нина знала это с самого начала.
Но это она скажет потом.
Сейчас они сидели в кофейне на Чистых прудах, и Антон рассказывал про сына — семь лет, рисует всё подряд, недавно изобразил папу в виде экскаватора. Нина слушала и думала, что злости нет. Совсем. Только что-то тихое, немного похожее на усталость после долгой дороги, когда уже приехал и можно наконец не держать спину ровно.
— Ты счастлив? — спросила она вдруг.
Он не удивился вопросу.
— Да, — сказал. — Наверное, да. А ты?
Она подумала.
— Я в процессе, — ответила Нина.
— Это честно.
— Стараюсь.
Он проводил её до вокзала. Они шли под одним зонтом — его — и молчали большей частью. На Комсомольской площади он остановился.
— Ну, — сказал.
— Ну, — повторила она.
— Хорошей дороги.
— Спасибо, что встретил.
Он кивнул. Она взяла сумку, шагнула к вокзалу, потом обернулась.
— Антон. Ты правда виноват был. Но я тоже. Так что — квиты.
Он смотрел на неё несколько секунд.
— Квиты, — согласился он.
Люда встретила на перроне с двумя детьми и огромным плакатом, который старший нарисовал сам — «ТЁТЯ НИНА ПРИЕХАЛА» большими кривыми буквами, с солнцем и поездом.
— С ума сошли, — сказала Нина и обняла сразу всех троих.
Вечером, когда дети уснули, они сидели с Людой на кухне. Люда разлила по чашкам чай — крепкий, с мятой.
— Ты через Москву ехала, — сказала она. — Зачем?
— Хотела город посмотреть.
— И как?
— Дождь был, — ответила Нина. — Пирожки хорошие. С капустой.
Люда посмотрела на неё внимательно — как умеют смотреть только сёстры.
— Нин, — сказала она.
— Всё нормально, — ответила Нина. — Правда.
Люда помолчала. Потом кивнула, долила чаю и переключилась на старшего — тот завтра шёл на олимпиаду по математике, и надо было обсудить.
Нина держала чашку двумя руками. За окном темнело, где-то во дворе играла музыка — тихо, неразборчиво.
Домой через неделю. Прямой поезд, двенадцать часов.
Мать будет ждать с картошкой.