КАК ХУДОЖНИК ХУДОЖНИКУ. Игорь Бессонов
Игорь Борисович, Вы потомственный художник. За Вашими плечами стоят дед Александр Николаевич и отец Борис Александрович, передавшие Вам дар художника. Помимо прямого влияния отца, Вы росли в окружении книг, альбомов по искусству, многочисленных репродукций-открыток, которые Борис Александрович собирал на протяжении многих лет. Как Вы думаете, как меняется духовный мир ребёнка, когда вокруг него много красивого? Какие яркие детские воспоминания сохранила память?
Конечно, это необходимо, чтобы была среда какого-то духовного начала. Мой дед, по словам отца, немного рисовал. Это было его хобби, пристрастие, может быть, мимолётное, к изобразительному искусству.
Отец мой (я считаю его очень талантливым человеком), судьба так располагала его временем, что не было у него возможности получить профессиональное образование. Служба в армии три года, потом после армии сразу же война, там 6 лет. Он говорил, что во время войны ни одна хворь его не брала, но когда он приехал домой, все напасти на него навалились, и у него было очень со здоровьем плохо. Мама воспоминала, что он был в отчаянном положении, но его спасли бабушки – отварами, молитвами, наговорами и так далее.
Он увидел, как жили после люди войны – надо было просто выживать. И духовные цели ушли на второй план.
Но, повторяюсь, он от природы был очень талантливым. Жаль, что так получилось и он не получил профессионального образования. Но он мне очень много дал в формировании профессионального навыка.
Большое внимание моему воспитанию уделяла мама Анна Дмитриевна, за что я ей очень благодарен. Она была обыкновенным бухгалтером, но у неё была тяга к красоте, и она передала это чувство мне. Именно мама соприкоснула меня с духовным миром: поэзией, прозой, музыкой, театром. Сызмальства, когда я ещё ничего не понимал, она читала мне «Тристана и Изольду», «Унесённые ветром». Когда по радиоприемнику передавали классическую музыку, предлагала послушать. Конечно, я ничего тогда не понимал, возраст был ещё маленький, первые школьные годы. Но всё же это складывало мой характер. Мама много сделала для моего духовного развития, всегда подталкивала, никогда не запрещала, не упрекала, что я занимаюсь не тем, чем надо: «Вот пошёл бы в другую бы область». Нет, наоборот. Я запомнил её фразу: «Ты, сынок, выбрал тяжёлый путь. Но этот путь благородный». И вот с этим напутствием я и вступил в творческую деятельность.
С самого начала у меня не было каких-то сомнений, что изобразительное искусство останется со мной на всю жизнь. Оно прошло красной нитью через школьные годы, учёбу в училище. Вот так я мог бы определить начало моей творческой жизни.
Вам «повезло» родиться в творческой семье в городе, весьма далеком от художественных интересов. С какого возраста взяли карандаш в руки? Что вы любили рисовать в детстве?
Воспоминаний о моих ранних рисунках у меня почти нет. Какие-то смутные и обрывочные всполохи: какие-то машины, как обычно у мальчишек... фейерверки… звёзды… Кремли. Это были 50-е годы, рисунков не сохранилось. Но по воспоминаниям мамы, за карандаш я взялся рано, в 2-3 года уже что-то пытался начертать.
Ваш папа Борис Александрович воевал на легендарной «Катюше». Что он рассказывал Вам о том периоде?
Воспоминаний было мало, очень мало. И то в моменты отчаянные.
Помню, как-то он упрекнул меня с товарищами: «Вы здесь на ходу спите». Я понимал его, и ничего не мог ответить на справедливый упрёк. Потому что я понимал, что он прошёл, как он каждый день был на грани жизни и смерти. Конечно, мы для него были в какой-то некой степени пассивны. Поэтому эту фразу, что вы спите на ходу, я прекрасно понимал.
Мало осталось воспоминаний, только отрывки, ни о чём не говорящие. Но о своём первом столкновении со смертью на войне он рассказывал детально. Первый убитый солдат, которого он увидел, был русский. Наверное, уже прошло какое-то время после его смерти. Он лежал лицом вверх, рот был приоткрыт, и Его Величество Червь уже начал работу. Впечатление было настолько страшным и сильным, что он неделю-две после этого болел. Постепенно это стало естественным, но болезненное воспоминание у него осталось навсегда.
Однажды он рассказал характерный эпизод из своей военной жизни. Это был уже 1943-1944 год. Наши наступали, преимущество было наше. Но немцы вояки были прекрасные. И он вспоминал такой момент. Одна сторожка на железнодорожном переезде отчаянно сопротивлялась. Пехота, конечно, взяла её и ушла дальше, а их часть шла за пехотой следом. И они просто решили полюбопытствовать, что же это за домик такой, который так сопротивлялся. Конечно, он был оборудован по последним военным требованиям. Но когда наши солдаты заглянули вовнутрь, то увидели, что весь пол усеян гильзами, ступить некуда. Два убитых солдата – немцы, все перебинтованные, живого места на них нет. Наверное, они друг друга бинтовали, но стояли до конца. Это тоже произвело на отца очень сильное впечатление.
Он и в окружение два раза попадал, в одном из окружений машину чуть не потеряли. Но по счастливой случайности им удалось вырваться. «Катюша» же всегда на передовой делала залп – и тут же пустая уходила в тыл. Отступали они по холмистной местности, и вдруг на горизонте увидели танки. Почему-то посчитали, что это советские танки. Но когда танки приблизились, увидели кресты свастики. Наших спас ландшафт: холмистая местность уходила под откос, и снаряды, которые выпускали немцы, прошли над головами. А если бы они были где-нибудь в степи, то все бы полегли там. Так ложбинка их спасла, они выскочили.
После войны у него осталась любовь к автотехнике?
Любовь к автотехнике осталась у него на всю жизнь. Естественно, он во время срочной службы в армии служил шофером, и поэтому в годы войны попал в полк, где были «Катюши». Прошёл всю войну. Он как-то сказал, что период войны был накоплением шофёрского опыта.
В мирное время приобрёл машину «Москвич», сохранились фотографии с ней. После «Москвича» была «Победа». И вот на этой-то «Победе» мы много ездили, посещали не раз Алтай.
Потом была «Волга» ГАЗ-21. Эта бедная машина тоже испытала много: мы много ездили по окрестностям, этюды с отцом писали. Исколесили всё. Не раз были на Алтае, до монгольской границы добирались. Хорошо, что у меня была возможность увидеть много и как-то поработать.
Игорь Борисович, Вы – пра-пра-пра…внук одного из первопроходцев, основавших в XVII веке город – казака Безсонки. Расскажите, что удалось узнать о своих предках? Силу рода ощущаете?
Я мало знаю о нём. Ориентируюсь на родословную, с которой мне помог Петр Петрович Лизогуб. Да, это был казак. Откуда он пришёл – пока неизвестно. Это 1600-е годы, плюс-минус. Казак он был, наверное, не из простых, какое-то значение имел, раз основал свою деревню Бессоново. И вот оттуда наш род пошёл. У меня просто родословный список существует и всё, не более.
А в деревне Бессоново, которой сейчас нет, кто-то из вашей родни жил?
Да, по разным источником, на месте, где сейчас город разросся, была деревня Бессоново. Вот оттуда, по словам деда, были все Бессоновы. Там, в этой деревне, все жители носили фамилию Бессоновы. Поэтому, когда состоялась женитьба моих бабушки дедушки, поп отказался венчать молодых из-за одинаковых фамилий, родственники, мол. Но они не были родственниками, просто из разных дворов.
По словам деда Александра Николаевича Бессонова, у них была мельница на реке Аба. Тогда Аба была прекрасной речушкой (не то, что сейчас): чистой, глубокой, полной рыбы.
Ну, а потом – раскулачивание, но всё это прошло как-то безболезненно. Дед стал служить на почте. У него было своё клеймо, печать: оттиск с головкой голубя. Но, когда я соприкоснулся с документами архивными, то не обнаружил там этого.
Эта печать позже была Вами взята за основу для эмблемы худучилища?
Я бы не сказал, что она стала логотипом, но какой-то отправной точкой – да. Когда меня попросили создать фирменный знак, я обратился к символике искусства вообще. У покровителя искусства Аполлона много атрибутов, и один из них лебедь. Я зацепился за этого лебедя: птица грациозная, красивая, несёт в себе духовное начало. Взял его за основу и пластическим путём стал выводить в музыкальный знак и палитру. В крылья птицы заключил и очертания палитры, и рисунок сольного ключа. Вот так и получился этот логотип.
Вы учились в Красноярском художественном училище, Дальневосточном институте искусств, Московском государственном художественном институте им. В. И. Сурикова. Несмотря на такое серьёзное тройное образование, приходилось сталкиваться с «синдромом самозванца»? Как с ним боролись?
Да, приходилось, особенно в Москве.
Время, проведённое в Красноярском художественном училище, дало основу для моего дальнейшего духовного и профессионального развития. Те плоды, которые мне дала мама, в училище возросли. Диапазон стал больше! Появилась тяга не просто на досуге посетить театр, музей, послушать музыку – это стало потребностью. Ну как же я могу пройти мимо Скрябина, Мусоргского, Шопена, всех классиков, которые играли для меня большую роль. Возможно, я многого не понимал, но где-то внутри всё это откладывалось, складывалось.
Мне повезло с педагогами – они у нас были прекрасные. На уроках литературы мы не только соприкасались с поэзией, прозой, анализировали, пытались для себя сформулировать, что хорошо, что плохо, но и слушали, например, оперу Чайковского «Евгений Онегин», рассуждали, как музыкант подошёл к этому сюжету.
В то время – а это были легендарные шестидесятые – Владимир Маяковский стал для нас откровением. Он до сих пор остался у меня в глубине души, я считаю его великим поэтом (кроме тех социальных произведений, которые он писал на заказ). А раннее творчество – это великий человек.
Тогда была возможность чуть ли не каждый год ездить в Москву, в Ленинград. Музеи, спектакли, оперы – всё это наполняло жизнь духовным смыслом. Так проходило моё становление в училище.
В Дальневосточный институт искусств я попал по недоразумению. Хотелось учиться дальше – возможность такая была. Но наши преподаватели по специальным дисциплинам убеждали нас, что Петербург и Москва нам недоступны, что там уровень намного выше. Потом я убедился, что они неправы, что мы можем быть наравне с ними, и даже в какой-то степени и лучше, самобытнее.
Я бросил этот институт во Владивостоке (там делать нечего, духовного почерпнуть нечего), и направился в Москву, поступил.
Вот здесь я и столкнулся с синдромом самозванца. Вначале было тяжело. Тяжело в каком смысле? Окружение, конечно, центр духовной жизни. Почти все студенты – дочери, внуки знаменитостей. Они все уже гении. И ты чувствуешь себя немножко неуютно. Первый год было тяжело доказать, что ты тоже на что-то способен. А потом, на втором курсе, когда мы сблизились, подружились с этими гениями в кавычках, оказалось, что с ними можно дружить, разговаривать на равных – никаких препятствий нет. Дружба у нас сохранилась на все студенческие годы. Мы друг друга уважали, присматривались друг к другу, какие-то высказывания друг друга нам были дороги. То есть жизнь пошла в полную силу.
Жили в общежитии? Тяжело было? Родители помогали?
В общежитии. Родители помогали, конечно, но я бы не сказал, что тяжело. Хотя были моменты отчаянные, не без этого. Но в то время не было такого разъединения жёсткого, что вот ты что-то имеешь, а ты что-то не имеешь, все были более-менее равны.
После окончания института сразу вернулись в Новокузнецк? Пожалели позже о своём решении?
Вернулся сразу. И здесь необходимо немного отвлечься и рассказать о моём мировоззрении, к которому я пришёл во время учебы в Москве. Я почувствовал, что все знания, все умения, все навыки надо брать из первых источников, в центральных вузах. Как ни на есть больше брать! Поэтому я старался это время полнее посвятить своему творчеству, своему искусству (хотя, признаться, сейчас понимаю, что надо было ещё жестче к этому подойти).
И вот, когда у тебя появилось, что нужно, всё нужное взять, а потом уехать куда-то, замкнуться, и весь накопленный багаж материализовать, выплеснуть. В поисках (громко скажу) самого себя. Поэтому у меня не было желания остаться в Москве. Хотя многие мои друзья удивлялись: почему ты уезжаешь, твоё место в Москве, оставайся. А я им говорю: нет, моё место там, где я смогу остаться самим собой. И о своём решении вернуться я до сих пор не пожалел. Вспоминаю добрым словом наше студенческое время, наших друзей. Очень хорошо вспоминаю. Но чувства ностальжи и желания всё переиграть нет.
Когда вернулись в Новокузнецк, долго пришлось дожидаться мастерскую? Как вступили в Союз художников?
Здесь у меня тоже получилось всё безболезненно, довольно быстро – повезло. Мастерскую я почти сразу получил. Тогда мастерские на Тольятти только строились, мне дали на 30-ом квартале, там моя работа творческая началась. А потом, когда построили эти мастерские, переехал сюда. Так что большой проблемы с мастерской не было.
Ваши коллеги и студенты рассказывают, что в мастерскую Вы приезжаете в 6 утра и творите допоздна. Находите ли свободное время на какие-либо увлечения? Как строится ваш день? Есть ли у Вас какие-нибудь ритуалы, которым Вы следуете, прежде чем начать творить?
Беда в том, что у меня ритуалов нет. Специального настроя как такового тоже нет. Давно, ещё со студенческой скамьи я обратил внимание, что у меня активный творческий процесс утром, часов с 5-6 утра и часов до 12, до 2. Это самое любимое моё время, самое продуктивное. И ещё я обратил внимание, что мозг работает всегда – на тот образ, над которым ты сейчас работаешь, к которому ты сейчас стремишься. Поэтому, когда я прихожу в мастерскую, я уже знаю, что делать. Я подхожу к мольберту и начинаю что-то там колесить. И уже чисто профессиональные вопросы вступают в силу: как решить эти проблемы. Я полностью отдаюсь интуиции: создаю образ на базе всего увиденного, услышанного, накопленного, рисунков, набросков.
Мастерская для вас – это параллельный мир?
Да, это мой мир. Когда я в нём, для меня всё остальное перестаёт существовать, все эти мелкие заботы (кстати, это плохо – я упускаю какие-то бытовые моменты: вовремя что-то оплатить, куда-то сходить).
В мастерской меня окружают мои работы, любимые книги (библиотеку ещё моя мама с отцом стали собирать, я продолжил), большая фонотека классики. Когда я был в Москве, была возможность приобретать те музыкальные опусы, которые меня волновали. У меня около тысячи экземпляров классики. Я не чужд и современной музыке, она не обошла меня стороной, я очень признателен ей. В 60-е годы наше поколение было воспитано на «Битлз», для меня это было какое-то откровение и сыграло большую роль в моём становлении. С этим ансамблем вдруг пришло совершенно новое понимание эстрадной музыки: а что, можно так? Я бурно удивлялся: какие великие ребята, то, что они делают, это невозможно объяснить, как так можно, восторг! А чуточку позднее пошёл джаз. Джазовые импровизации очень люблю слушать: Эрролл Гарнер, Диззи Гиллеспи, другие. Всё это сказывается, всё откладывается.
Пожалуй, не менее важным, чем творческая деятельность, стал Ваш вклад в развитие профессионального искусства Кузбасса. Много лет, начиная с 1999 г., Вы учили студентов Новокузнецкого колледжа искусств видеть мир глазами художника. Какие качества педагога Вы считаете наиболее ценными? Учительство - это призвание, профессия или дар?
Я склоняюсь к мысли, что это дар. У моей педагогической деятельности нет своей системы обучения. Она построена на интуиции, на внутренних ощущениях требований к учащимся. Я оцениваю ученика: какие у него сильные стороны, что он может, что он не может, и его направляю. То есть я подхожу индивидуально. Поэтому у меня нет жёсткой системы – есть соприкосновение с человеком. И вот это живое соприкосновение с живым человеком диктует мою методу.
Если мне нужно, чтобы студент обратил на что-то внимание, я его туда толкаю. Советую, на что внимание обратить, какие отстающие моменты подтянуть, но не навязываю. Как гусыня гусят подгоняет, и всё, не больше. Всё остальное на интуиции.
Хотели бы написать учебник или самоучитель по живописи и рисунку? Каким он был бы, чем отличался бы от других?
Нет, я бы не стал писать учебник. Мой метод совершенно другой. Я соприкасался с людьми, которые в аспирантурах посвящали свои труды какому-то художнику, более весомому, менее весомому. Писали талмуды, описывали и освещали области живописи, рисунка. И они настолько всё это расписывали, что когда я читал (не читал, а просматривал по диагонали, что называется) эти труды, то сожалел, как это никчёмно, в пустоту, никому не надо. Поэтому я противник учебников.
Есть кем гордиться из ваших учеников?
Да, у меня отличные воспитанники, особенно первый набор был очень мощный. Могу упомянуть Подмаркову Татьяну, которая сейчас где-то в центральных городах, то ли в Москве, то ли в Санкт-Петербурге. Там у неё успешно идёт творческая деятельность. Получился мощный художник с направленностью, которую она осознаёт очень чётко. Здесь у меня воспитанники, которыми я горжусь: Лена Зерфус, братья Ключниковы. Ирина Луцишина – талантливая девчонка, жаль, что она посвятила жизнь немного другому. Илья Храбрый тоже плодотворен, но так как сейчас он в администрации важными городскими делами занимается, творчество вынужденно отошло на второй план. Жаль! Ну вот, мои ученики – это моя молодость.
Образование для художника — необходимость? Чему Вам важно научить ученика? Образование ограничивает свободу художника, ставит его в какие-то рамки?
Считаю, что необходимо. Но опять же, образование должно быть осмысленно. Это не просто получить выучить «от» и «до», не просто получить прекрасные оценки по определённым предметам. Нет, это что-то большее. Надо воспитать в ученике (и я этому много внимания уделял), способность смотреть на мир не глазами обывателя, а глазами художника. Чтобы он, где бы то ни был – в автобусе, в трамвае, на вечеринке – смотрел и как бы проигрывал тот сюжет, который мог бы изобразить. Без этого никак нельзя – сюжет должен его волновать.
А чтобы смотреть на мир глазами художника, надо быть высокообразованным человеком. Я говорю высокие, даже высокопарные слова, но это так: без духовных начал никак нельзя. Ты должен быть духовно богатым, тогда ты сам себе интересен.
А рамки зависят от педагога, как он направит. Я, например, всегда был за раскрепощение. Хочешь так делать? Ради Бога, пожалуйста. Но делай это убедительно. Любым средством, вплоть до деформации, до искажения формы. Как ты добиваешься результата, не важно. Добивайся!
Возвращаясь к моим московским студенческим годам: для меня было неожиданно, что в институте я вновь соприкоснулся с теми же учебными требованиями, которые я в училище прошёл. Для меня это было немного парадоксально. Я почему-то считал, что если я попаду в институт, там большое количество времени будет направлено на свободу творчества студента. А там была старая система начала 70-х годов. Для меня это было неожиданно. Надо свободу давать студенту, чтобы он ею дорожил!
Как вы могли бы охарактеризовать свой авторский почерк?
Никогда не задумывался над этим. Хотя многие мои сотоварищи (я имею в виду не только здесь, в Сибири, но и по студенческим годам) пытались определить, к какому направлению их творчество относится. Но всё это настолько бестолково, вымученно… Поэтому я не могу ничего определённо сказать, да я и не пытался определить. Ну, я такой, это мой стиль, к которому я пришёл. А ваше право или принимать, или отвергнуть.
Ваше творчество обладает ярко выраженными индивидуальными пластическими и образными характеристиками. Некоторые искусствоведы считают, что у Вас не живопись, а графика, созданная живописными средствами. Будем спорить с ними?
По этому поводу я не буду спорить – пусть воспринимают как угодно. У меня была своя задача: хотел соединить живопись с линией. Для меня линия – это божественное начало. Хотя в природе линии нет, линия – это награда, средство, которым оперирует художник. И он её наполняет каким-то смыслом. Без линии невозможно, именно она диктует пластическое решение формы. Пластическая линия, выражающая форму, для меня важнее сюжета.
Графика или живопись – для меня не существует границы. Для меня это искусство. А как оно выражается – зависит от художника, от того, как он это понимает, как осмысливает. Взять того же Пикассо, его абстрактные вещи. Что это? Графика или оформление образа какого-то? Но это искусство – и это самое главное!
В течение многих лет Вы, как рыцарь Прекрасной Дамы, пишете женские портреты. Сохраняете внешнее сходство, и все-таки преображаете. Фирменные бессоновские образы – романтические, одухотворённые, утончённые, грациозные, поэтичные. Большая часть Ваших полотен посвящена красоте и загадочному внутреннему миру прекрасной половины. Удалось ли за это время разгадать загадку вечной женственности?
Загадка вечной женской красоты так и осталась загадкой.
Может быть, на мою работу повлияло преподавание в колледже. Так получилось, что у меня большинство студентов были девочки. Они и служили мне моделями для моих каких-то художественных изысков. Я очень много их рисовал во время уроков, в промежутках, в паузах. Они в какой-то степени наложили отпечаток на поиски красоты. Повторюсь: для меня важна пластическая красота.
Как там говорил Достоевский: красота неопределима. Что это такое? Она остаётся всегда вечной.
Мой метод выражения, поиска этой пластической красоты – через линию. Я стараюсь найти нужную линию, чтобы она подчёркивала красоту формы и, в то же время, чтобы принадлежала характеру. Это непростой момент. Поэтому я делаю массу набросков, рисунков с моделей. Очень много, чтобы потом у меня внутри остался какой-то образ, который отверг бы всё случайное, оставил бы самое главное. Как у Блока: «Сотри случайные черты, и ты увидишь: мир прекрасен». И когда этот образ остаётся внутри, я стараюсь приблизиться к нему, беря за основу ощущения на уровне интуиции.
Как у Фридриха Шеллинга, «интеллектуальная интуиция». Это плюс к тому, что художник должен быть высокообразованным человеком, и на базе высокой образованности он должен ещё обладать интуицией, как это богатство выразить.
Для меня красота непостижима, просто я её пытаюсь выразить. У Бердяева, конечно, есть много размышлений по поводу фразы Достоевского «Красота спасёт мир», но там чисто философские размышления. Но мы – художники, поэтому выражаем другим методом своё отношение к красоте. Может быть, это парадоксально, но я пришёл к выводу, что красоту, хотя она существует вне времени, диктует время. Оно определяет её развитие. Поэтому красота всегда спасала мир. Только она! Я считаю, чтобы… нет, не спастись, но остаться чем-то значительным, надо служить красоте, особенно в наше время. Только она спасёт мир.
Светоносность – особая черта ваших работ. Воздушность, свет, тепло и жизнь присутствуют в большинстве картин. И даже в самых тёмных проглядывает луч надежды. Откуда в них свет в наши непростые, порой тяжёлые времена?
Как Шекспир сказал: «В очах моей души, Горацио». Свет подпитывает всё вместе: творчество, музыка, театр – всё тобой накопленное. Вдохновение через труд приходит, в процессе работы. Я давно пришёл к фразе: «Только в процессе работы возникают проблемы, и только в процессе работы мы их решаем» – и никак иначе. Сидеть и думать: может, так, а может, этак сделать – это всё не то. И во фразе «Творить нельзя работать», я поставлю запятую после второго слова.
За творчеством кого из коллег наблюдаете с удовольствием или без удовольствия, но всё равно наблюдаете?
Провокационный вопрос. Иногда у меня, откровенно говоря, какое-то ощущение изгоя, инаковости присутствует. Нет во мне напористости, человек я замкнутый в самом себе, меня трудно чем-то удивить. Какие-то моменты, бывают, проскакивают, но чтобы я полностью принял чьё-то творчество, я не могу сказать.
Продолжите фразу: «Настоящий художник должен…». Или он никому ничего не должен?
Да никому он ничего не должен. Для меня это абстрактная фраза. Кому он должен? Он должен успокоить зрителя? Нет. Он должен только саму себе, вот это он должен.
Философский вопрос: что такое искусство в принципе, современное искусство в частности, и зачем оно миру, если мир и так прекрасен?
Говоря казёнными фразами, искусство – очень важная творческая деятельность человека. Искусство движет человечество вперёд. Без искусства не было бы смысла вообще быть на этом свете. Искусство таит в себе творчество, безграничную фантазию, безграничные метафоры, аллегории, ассоциации, которые дают полноту окружающему миру. Это моё мнение – может быть, я ошибаюсь.
На данном этапе у современного искусства много проблем. Я считаю наше время очень интересным, потому что в нём сочетается несочетаемое. Прошедшие идолы низвергнуты, а новых нет. Человек изображает неизобразимое. Но он всегда это делал, художник всегда изображал неизобразимое, духовный мир, а не реальный. Да, существует реальный мир (треножник, стул, человек). А существует ещё художественный образ этого же, и он строится по совершенно другим канонам и законам. Искусство соединяет весь этот хаос, соединяет противоположности.
Раньше такого никогда не было. Не дай Бог, чтобы непрофессиональное искусство было возведено до уровня профессионального, – об этом даже разговора не было. А сейчас — пожалуйста. Это очень любопытно. Результаты, конечно, какие-то будут. Но результаты, наверное, в той области, которая нам ещё не ведома, для нас неожиданной, о которых мы даже не подразумеваем.
У меня разработана схема развития западноевропейского искусства. Чисто ассоциативно, эмоционально я изобразил западноевропейское искусство в образе дерева. Из чего же оно выросло? Корни – это Египет. Ствол – это Греция, в которой соединилось всё абсолютно: духовное начало, материальное начало, гармония. Потом дерево стало разрастаться на большие сучки, появились ответвления. Появились великие личности: Рембрандт, Пуссен, Рубенс, Ван Дейк и так далее. Потом дальше, дальше, дальше. И дальше к кроне большие ответвления стали измельчаться, и к нашему ХХ веку появилось множество направлений: импрессионизм, неоимпрессионизм, всех не перечислишь. И, что удивительно, сама крона ушла в листочки, отрицающие друг друга. То есть каждый художник может определить, кто он, и кому он противоположен. Единство и борьба противоположностей, одна из форм жизни по Гегелю.
Всё, развитие западноевропейского искусства завершено, оно свою миссию выполнило и зашло в тупик. Но это дерево обязательно должно дать плод. И этот плод должен упасть и должно родиться новое. А какое это новое будет? В какой области? Как будет выражено? Кто его знает. Но оно будет, будет росток нового искусства. Сейчас технологии развиваются – может быть, всё в технологии уйдёт. И там, может быть, творчество будет.
Блиц-опрос:
В моём возрасте отношение к вопросам немного другое. Когда мне было 25, 30 лет – у меня на какие-то вопросы были ответы. Чем дольше я живу, тем на те же вопросы у меня всё меньше и меньше ответов.
Чай или кофе?
Кофе.
Кошка или собака?
Кошка. И дома когда-то жили, а сейчас нет.
Любимый цвет?
Зелёный.
Любимый инструмент художника?
Кисть.
Любимое время года?
Скорее, промежуточные сезоны: вторая половина весны и начало лета: май, июнь и начало июля. Всё цветет и пахнет, всё возникает ниоткуда и всё в восторге, всё прекрасно и жить хочется.
Совет начинающим художникам – как им по жизни идти, чтобы состояться, стать художником с большой буквы.
Советы давать – дело неблагодарное. Единственное, что могу сказать (простите за дежурные слова): оставайтесь самими собой, прислушивайтесь больше к своему сердцу, оно никогда вас не обманет. Накапливайте знания и духовного толка, и профессионального. Как у Маленького Принца: «Слушай своё сердце!». Вот это обязательно!