— Дима, ну пожалуйста. У меня температура под сорок, я с ног валюсь. Ребёнку три месяца, его кормить надо. Ты же отец, побудь с ним хоть пару часов.
Он даже не обернулся от шкафа. Кидал в сумку футболки, джинсы, носки — всё с таким видом, будто собирается на курорт, а не к маме на день рождения.
— Я же сказал, Наташ. У мамы праздничная дата. Она ждала этот день полгода.
— А я не ждала? — Голос сорвался, пришлось сделать вдох, чтобы не заорать. — Я тоже ждала, что ты будешь рядом. Что мы вместе...
— Вместе? Он резко обернулся, и я увидела в его глазах то, чего раньше не замечала, раздражение. Глухое, тяжёлое. — Ты хотела ребёнка? Ты настояла. Я говорил: рано, не готовы, поживём для себя. Нет, ты упёрлась: «Хочу, хочу». Ну вот, получила.
Я прижала к себе дочку, которая как раз начала хныкать. Молоко в груди горело, голова раскалывалась, а муж стоял напротив и смотрел на меня как на чужую.
— т.е. ты не при чём? — тихо спросила я. — Ты просто присутствовал?
— Я работал, между прочим. Квартиру, за которую мы платим, я зарабатывал. А ты... — Он махнул рукой. — Ладно, некогда мне. Опоздаю.
— Дима, у меня температура.
— Выпей таблетку. Позови подругу. — Он застегнул молнию на сумке. Это твой ребёнок, ты хотела, ты и сиди. Я не обязан.
Последняя фраза повисла в воздухе тяжёлым, липким туманом.
— Не обязан? — переспросила я.
Он уже надевал кроссовки у двери. Даже не взглянул.
— Всё, я ушёл. Поздно буду, не жди.
Дверь хлопнула так, что у дочки задрожала нижняя губка. Она заплакала, и я заплакала вместе с ней, уткнувшись лицом в её тёплую головку.
Мы познакомились, когда мне было двадцать два, ему двадцать пять. Он показался мне надёжным: работа, своё мнение, планы на жизнь. Ухаживал красиво, цветы дарил, в рестораны водил. Маме моей говорил: «Всё у нас будет, Наташа у меня как за каменной стеной».
Я и поверила.
Первый год брака был похож на сказку. Мы снимали квартиру, по вечерам смотрели фильмы, по выходным ездили к его маме — она жила в соседнем городе, часа два на машине. Свекровь казалась милой, улыбчивой женщиной. Потом я поняла: она улыбалась, пока я была гостьей.
Когда я забеременела, Дима сначала обрадовался. Носился по квартире, придумывал имя, говорил: «Наш пацан будет футболистом». А потом, на четвёртом месяце, когда мы узнали, что будет девочка, он как-то сдулся.
— Девчонка... — протянул он за ужином. — Ну, тоже нормально.
Я тогда не придала значения. Думала, просто устал.
Роды были тяжёлыми. Двое суток схваток, потом экстренное кесарево. Вместо радости — боль, слабость, чувство, что тело больше не моё. Дима приезжал в роддом на полчаса, отводил глаза, говорил: «Ты тут сама справляйся, у меня работа».
Дома стало легче? Нет.
Ребёнок орал по ночам, я не спала, грудь болела, швы заживали медленно. А Дима... Дима просто жил своей жизнью. Уходил на работу, приходил, ужинал, ложился на диван с телефоном. На мои просьбы помочь отвечал: «Я целый день пахал, дай отдохнуть».
— А я не пахала? — спросила я однажды.
Он посмотрел удивлённо:
— Ты дома сидишь. Это не работа.
Я тогда промолчала. Слишком устала, чтобы спорить.
круглая дата свекрови обсуждался месяц. Пятьдесят пять лет, ресторан, гости, платье, торт. Дима готовился как к событию года. Я сначала надеялась, что мы поедем вместе. Потом — что он хотя бы останется, если мне станет совсем плохо.
Не остался.
Я просидела в квартире три дня. Температура скакала, дочка орала, молоко пропало — пришлось срочно бежать за смесью, хотя я планировала кормить сама до года. Соседка сверху, тётя Зина, приносила мне бульон и пирожки. Смотрела жалостливо, качала головой:
— Ой, дочка, да разве ж так можно?Мужики-то они такие, пока кормят да поят, одни, а как беда, другие.
Я кивала и плакала в подушку.
Дима вернулся через четыре дня. Загоревший, довольный, с пакетом гостинцев от мамы.
— Ну, как вы тут? — спросил, чмокнув меня в щёку.
Я сидела на кухне, кормила дочку смесью из бутылочки. Глаза красные, под глазами синева, волосы немытые собрав в пучок.
— Нормально, — ответила я тихо.
— А чё худая такая? Не ешь?
— Ем.
Он поставил чайник, достал пирожки.
— Мама привет передавала. Говорит, приезжайте в следующие выходные, покажете внучку.
Я молчала.
— Ты чего? Обиделась, что ли? — Он посмотрел на меня с лёгким недоумением. — Наташ, ну серьёзно. Ну годовщина. Ну не мог я не поехать.
— Ты мог, — сказала я тихо. — Мог остаться.
— Да ладно тебе. Вы же не погибли.
— Я чуть не погибла, — ответила я, глядя ему в глаза. — Температура сорок держалась два дня. Я не спала. Дочка орала. У меня молоко пропало. А ты был у мамы на юбилее.
Он отвёл взгляд.
— Ну... извини. Не думал, что так серьёзно.
— А если бы я погибла? — спросила я. — Если бы ребёнок погиб? Ты бы тоже сказал «не думал»?
Он поморщился:
— Наташ, не нагнетай. Всё же хорошо.
Я кивнула. И в этот момент что-то внутри меня щёлкнуло. Закрылось.
Дочке был год, когда я вышла на работу. Нашла удалёнку, сидела с ней в обнимку и стучала по клавиатуре. Дима удивлялся:
— Ты чего пашешь? Денег же хватает.
— Хватает, — соглашалась я.
Я копила.
В два года дочка пошла в ясли. В три я устроилась в офис на полный день. Дима брови поднимал:
— Совсем сдурела? Ребёнок мать видеть будет только вечером.
— А ты? — спросила я.
— А что я? Я работаю.
Я молчала. Я уже научилась молчать.
Деньги я откладывала на отдельный счёт. Сначала по чуть-чуть, потом больше. Дима не спрашивал, куда уходит моя зарплата. Его устраивало, что я не прошу у него на колготки и сапоги.
На пятый год нашей совместной жизни я поняла: дальше так нельзя. Я не жена, я прислуга. Мать-одиночка при живом муже. Он ночевал дома, но был чужим. Не спрашивал, как дела, не замечал, что я похудела или устала. Его мир крутился вокруг работы, друзей и мамы.
Свекровь, кстати, звонила каждый день. Спрашивала, как внучка, как сыночек, а в конце всегда добавляла: «Ты там за ним смотри, не обижай». Я не обижала. Я просто перестала существовать.
переломный момент случилась, когда дочке исполнилось четыре.
Дима пришёл с работы злой. Бросил ключи, плюхнулся на диван, включил телевизор. Я кормила ребёнка ужином на кухне.
— Наташ, — крикнул он. — А чё пожрать нет?
— В холодильнике суп, — ответила я спокойно.
— Суп я и у мамы поем. Мяса пожарь.
— Садись и жарь, — сказала я тихо.
— Что? — Он не расслышал.
Я вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.
— Я говорю: садись и жарь. Руки есть.
Он уставился на меня, как на инопланетянку.
— Ты чё, сдурела?
— Нет. Просто устала. Пять лет я одна. Ты не помогал, не поддерживал, не участвовал. Ребёнок мой, квартира наша, но ты в ней просто жилец. Так вот, жилец, мясо в холодильнике. Приготовь сам.
Он вскочил:
— Да ты кто такая? Я тебя кормлю, одеваю, квартиру дал!
— Квартиру? — усмехнулась я. — Квартира, между прочим, в ипотеке, которую я тоже плачу. Ты думал, я зарплату на тряпки трачу? Нет, милый. Я плачу за наш общий дом.
Он растерялся.
— А... а куда ты деньги деваешь?
— На счёт. На котором уже прилично лежит. На случай, если однажды ты снова скажешь: «Сама рожала — сама и сиди». Только в следующий раз я сяду не здесь.
Дима побледнел:
— Ты уйти хочешь?
— Я хочу, чтобы у меня был выбор, — ответила я. — Которого у меня не было, когда я лежала с температурой сорок, а ты уезжал к маме.
В комнату вошла дочка. Посмотрела на нас, нахмурилась:
— Мама, папа, вы чего ругаетесь?
Я улыбнулась ей:
— Не ругаемся, солнышко. Просто разговариваем.
Вечером Дима пытался поговорить. Говорил, что осознал, что был неправ, что хочет всё исправить. Я слушала и кивала. Но внутри было пусто.
— Ты простишь меня? — спросил он.
— Я тебя уже простила, — ответила я честно. — Давно. Только вот любить перестала. А без любви, Дима, семья — это просто соседи.
Он замолчал. Наверное, впервые в жизни ему нечего было сказать.
Мы разъехались через полгода. Я купила однокомнатную квартиру в хорошем районе, на те самые накопленные деньги. Дочка ходит в садик рядом с домом. По выходным мы ездим в парк, печём печенье, смотрим мультики.
Дима приходит по субботам. Сидит с дочкой, водит её в зоопарк, покупает мороженое. Один раз спросил:
— Может, попробуем ещё раз?
Я покачала головой:
— Нет, Дима. Семья — это когда «мы». А у нас всегда было «ты» и «я». Я устала быть одна в паре.
Он вздохнул, но спорить не стал.
Вчера он задержался у нас допоздна. Дочка уснула, мы сидели на кухне, пили чай. Молчали.
— Знаешь, — сказал он вдруг. — А ведь я дурак. Ты тогда, с температурой... я просто боялся. Боялся, что не справлюсь, что не смогу, что ребёнок — это навсегда и страшно. А мама сказала: «Она хотела — пусть сама и разбирается». Я и поверил.
Я посмотрела на него. Уставший, уже с сединой в волосах, совсем не тот самоуверенный парень, который хлопал дверью пять лет назад.
— Мама твоя, Дима, не с нами живёт. И не ей решать.
— Знаю, — кивнул он. — Теперь знаю.
— Поздно, — сказала я тихо, но без злости. Просто констатируя факт.
Он ушёл. А я осталась на кухне, допивать остывший чай. Дочка посапывала в комнате. В квартире было тихо, тепло и спокойно.
Я вдруг поняла: я счастлива. Не потому что отомстила или доказала. А потому что у меня теперь есть дом, где меня не называют «ты сама рожала».
У меня есть я. И этого вполне.