Этот бесконечный ремонт когда-нибудь завершится, хоть конец наступит?! – возмутилась я, чувствуя, как силы покидают меня.
Ремонт, милая, невозможно закончить, его можно лишь остановить, – философски изрек мой муж, не отрываясь от своих мыслей.
– Саша, я домой хочу! – с тоской проговорила я, но не успела закончить, потому что…
Едва я хотела вымолвить заветное слово, как с кухни раздался оглушительный грохот. Свекор, словно нарочно, принялся с удесятеренной силой сотрясать пространство, с силой бряцая кастрюлями, сковородками и прочей утварью.
– В пять утра! – Я устало возвела очи к небожителям, то есть к моему мужу. – Ну скажи, ради всего святого, зачем такой адский грохот?!
– Он… так привык, – Саша зевнул, прикрывая рот ладонью. – Всю жизнь на заводе, смена с шести, вот он и…
– А я всю жизнь в диком мире рекламы! – огрызнулась я, чувствуя, как кипит мой неспокойный нрав. – Моя смена начинается, когда клиент соизволит позвонить, а это, между прочим, случается и в самое глухое полночь!
Мы переехали к его отцу на три недели, пока в нашей новостройке сохла штукатурка, а мастера колдовали над трубами.
— Три недели, — говорил Саша.
— Двадцать один день, — отсчитывала я, — пятьсот четыре часа, тридцать тысяч минут…
Квартира свекра, расположенная в хрущевке на первом этаже, имела незабываемый вид на мусорные баки и кусты дикой малины, которая так настойчиво лезла в окно, будто пыталась поведать какую-то тайну. В прихожей витал дух сапожного крема и, необъяснимо, мяты.
На кухне висел отрывной календарь за позапрошлый год, и никто не удосужился его сменить. Зачем, ведь время и так неумолимо идет вперед.
Свекор мой был человеком непоколебимых принципов.
— Женщина должна готовить, — вещал он за завтраком, назидательно вознося указательный палец.
— Женщина должна убирать, — вторил он за обедом и за ужином.
— Женщина не должна красить губы в цвет пожарной машины, потому что это, — и тут следовала многозначительная пауза, — неприлично.
Моя любимая помада исчезла на третий день нашего невольного пребывания под его сенью. Я нашла ее в мусорном ведре, героически продезинфицировала футляр и вернула на место. На следующий день ее не было уже даже в ведре, она испарилась без следа. Мои духи и тушь постигла та же участь — безжалостное изгнание.
— Они слишком сладкие, у меня от них голова раскалывается, — объяснил Геннадий Павлович за ужином, даже не удостоив меня взглядом.
При этом он обращался исключительно к Саше, словно я была всего лишь предметом мебели, вдруг решившим издавать неугодные ароматы.
В тот вечер я решила поговорить с мужем.
— Саш, — начала я, — твой отец выбросил мою помаду.
— Может, случайно? — предположил Саша.
— Ага, случайно, — хмыкнула я, — и духи тоже случайно. И тушь, которая ему, видимо, тоже показалась слишком вызывающей.
Саша вздохнул. Он вообще много вздыхал в те дни, и каждый его вздох был красноречивее тысячи слов: потерпи, это временно, он же старый человек, он же мой отец.
— Может, поговоришь с ним? — спросила я, уже заранее предчувствуя его ответ.
— Аль, ну что я ему скажу? — пробормотал муж. — Он так воспитан. Да и, в конце концов, мы находимся на его территории.
"Ладно, на его территории, так на его территории", — смиренно подумала я, готовясь к испытаниям.
Но Геннадию Павловичу, казалось, никогда и ничего не нравилось.
Однажды, собираясь на важную встречу, я наносила макияж. Свекор, заметив меня, остановился в дверях, словно часовой, и принялся изучать мои старания.
— Опять губы размазала, — поморщился он, — а глаза-то, глаза… Ты что, на дискотеку собралась?
Я промолчала.
— От женщины должно пахнуть яблоком, — продолжал свекор, — а от тебя что? У тебя скоро вся эта штукатурка посыплется!
Я вновь хранила молчание.
— А юбка твоя… — свекор покачал головой, — юбки — до колена, а не вот это вот.
Я мило улыбнулась ему и направилась к выходу. Свекор, словно тень, последовал за мной.
— А каблуки-то… — проворчал он, — такой колодкой и прибить можно! И вообще, ты цокаешь, как лошадь, соседи снизу жалуются!
Я выскользнула за дверь, выдохнув, словно сбежав от погони.
Вечером Геннадий Павлович, как всегда, пожаловался мужу, что я его не уважаю.
— Аль, ну потерпи, — попросил Саша, — полторы недели всего осталось.
— Я чувствую себя заложницей, Саш, — призналась я. — Понимаю, что со своим уставом в чужой монастырь не идут, но, Саша! Я не обязана носить юбки в пол, опускать глаза и ходить без косметики лишь потому, что мой, в общем-то, пристойный внешний вид не устраивает твоего отца!
Муж лишь развел руками, но с отцом все-таки поговорил. Несколько дней Геннадий Павлович ко мне не придирался, а потом все началось снова.
— Ты слишком громко хихикаешь! — заявил он мне. — Весь подъезд слышит! И не стыдно?
— А ты громко слушаешь музыку! — упрекнул он меня в следующий раз.
На сей раз я молчать не стала.
— Я слушаю музыку в наушниках, — ответила я. — Вам всё равно слышно, что ли?
Он помолчал немного, а потом выдал:
— Всё равно слышно! И всё какую-то ерундистику слушаешь западную. Вот зачем тебе это?!
— А что? Я не имею права слушать то, что мне нравится? — поинтересовалась я.
Зря я это сказала. Потому что свекор мой смотрел все ток-шоу и, разумеется, был в курсе всех дел. Что тут началось!
Разоравшись и навешав на меня все мыслимые и немыслимые ярлыки, Геннадий Павлович сердито заперся в гостиной. Гнев на милость он сменил лишь утром, когда я подала ему на завтрак его любимую овсяную кашу с маслом.
Спустя пару дней, запершись в бывшей комнате Саши, я вела переговоры с заказчиком по видеосвязи. Наша компания стояла на пороге крупного контракта, и вся команда собралась онлайн. Я как раз излагала суть нашей концепции, когда дверь, распахнувшись с грохотом, нарушила тишину.
«Александра!» — прогремел голос Геннадия Павловича. — «Почему посуда не помыта?!»
«Я на совещании», — прошипела я, стараясь сохранить самообладание.
«Мне плевать на твои совещания! В доме должен быть порядок!»
Он продолжал изливать свой гнев, сыпля обвинениями в адрес «невесток, вечно пялящихся в компьютер», напоминая о былом, когда «женщины знали свое место»… Коллеги хранили молчание, заказчик, застыв на экране, тоже молчал. Я же, едва сдерживая ярость, молчала в ответ, понимая, что если бы открыла рот, из него бы вырвалось нечто ужасное.
Когда он наконец исчез, я, извинившись перед всеми, отключилась.
Поздно вечером, когда дом уже погрузился в тишину, вернулся Саша. Я ждала его в спальне, и, кажется, мое лицо выражало такую гамму переживаний, что он, остановившись на пороге, замешкался.
«Что случилось? – спросил он, встревоженный моим видом. – У тебя совсем лица нет…»
И я, наконец, выплеснула все. Отчет о совещании, крики, взгляды коллег, полные недоумения и осуждения, сообщение от заказчика в чате: «Надеюсь, у вас все в порядке…». Каждое слово обжигало меня стыдом.
«Поговори с ним, – потребовала я, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние. – Немедленно. Саша, иначе я не знаю, что со мной будет…»
Саша поговорил. Или, скорее, попытался. По-своему, мягко, деликатно, почти оправдываясь.
«Папа, она работает, – осторожно начал он.
– И что? – раздался в ответ грозный, будто режущий слух, голос.
– Ну как что? Она тоже зарабатывает, старается…
– Ой, не смеши меня! – свекор расхохотался, и этот смех, похожий на жалкое блеяние, прозвучал как приговор. – Работает она… зарабатывает… Женская работа – это дом. Все остальное – лишь пустое баловство. Так было во все времена. А ты… Разбаловал ты ее, Санька, вот что я тебе скажу!»
Саша в ответ промолчал, словно не находя нужных слов.
«Ясно-понятно, – пронеслось в моей голове, и я, с решимостью, от которой сжималось сердце, принялась собирать вещи.
– Аль… – в дверях появился Саша. – Я поговорил с папой, но, может, ты просто потерпишь? Осталось совсем немного… Что ты делаешь?»
— Ухожу, — отрезала я, не давая ему опомниться.
— А… Э… куда? — выдохнул муж, совершенно обескураженный.
— В нашу квартиру.
— Да ты что? — в его голосе прозвучал неподдельный страх. — Там же спать негде, там…
— Тишина, — прервала я его, взглядом обводя комнату, — и там моя территория. А значит, и мои правила. Ты меня понял?
— Аля! — Саша умоляюще посмотрел на меня, пытаясь смягчить мою решимость. — Ну остались же считаные дни! Ну ведь можно же чуточку потерпеть!
— Нет, — мой голос был тверд, — нельзя.
И я уехала. На следующий день вернулся Саша. Он ничего не сказал, но, судя по напряженному выражению его лица, ему, вероятно, за это время тоже пришлось наслушаться всякого.
Ремонт мы вскоре закончили. А о том, как мы жили в квартире Геннадия Павловича, ни он, ни я стараемся теперь не вспоминать.