Вера с самого утра накручивала себя, хотя знала: накручивай не накручивай, а свекровь приедет ровно в двенадцать, с минуты на минуту.
Муж, Павел, уже уехал на вокзал встречать, и Вера в сотый раз обвела взглядом квартиру: вымытый до скрипа пол, начищенная посуда в серванте, салат, накрытый пленкой, и её фирменный пирог с капустой, который Нина Петровна, свекровь, в прошлый раз назвала «пресным тестом на соде».
Вера поправила скатерть, одернула тунику. В горле застыл комок предчувствия. Она знала этот ритуал.
Сначала – порог. Нина Петровна переступит его, окинет взглядом прихожую и скажет что-то вроде: «А у Катюши, у Димочкиной жены, в прихожей всегда живые цветы стоят, и так уютно сразу».
Димочка – младший брат Павла, был любимчиком Нины Петровны. Так и вышло...
– Ну, здравствуй, Верочка, – Нина Петровна чмокнула воздух у ее щеки и, скидывая плащ, уже стреляла глазами по сторонам. – Ой, а где же коврик? Был же такой хорошенький коврик у порога.
– Он в химчистке, Нина Петровна, быстро пачкается...
– В химчистке? – свекровь удивилась так, словно Вера сказала, что сожгла коврик в ритуальном костре. – А Катя, знаешь, свои половички просто пылесосит. Им же химчистка вредна, ворс садится. Ну да ладно, что с тебя взять, ты же у нас деловая колбаса, в своем компьютере сидишь, быт не знаешь.
Вера сжала губы в улыбку. «Деловая колбаса» – это было еще ласково. Павел виновато улыбнулся, поцеловал жену в макушку и пошел ставить чайник.
За обедом Нина Петровна царственно восседала во главе стола. Пирог она отщипнула, поморщилась и бросила на край тарелки.
– Тесто тяжеловато, Верочка. Надо кефир брать не холодный, а комнатной температуры, и масло сливочное, а не маргарин. Катя в прошлое воскресенье пирог с вишней пекла – пальчики оближешь! Воздушный, как облачко. И вишня своя, мороженая, с дачи. А ты где капусту брала? На рынке, поди? Она сейчас зимняя, жесткая. Надо было ее сначала потушить с морковкой...
– Я тушила, – тихо сказала Вера.
– Ну, видимо, не так, – отрезала Нина Петровна и повернулась к Павлу. – А Катюша с Димой ремонт в детской затеяли. Обои купили, представляешь? С корабликами. Она сама клеила, сама! Дима только розетки помогал выравнивать. Такая умница! А вы, Вера? У вас вон обои в зале уже лет пять, поди, не меняются?
– Нам и так хорошо, – вступился Павел, но Вера видела, что ему неловко.
– Что же хорошего? Выцветшее всё. А у Кати со вкусом идеально. Она мне недавно скатерть новую связала крючком. Ажурную, под цвет штор. Представляете?
Вера представляла. Катя, жена Димы, была для Нины Петровны не просто невесткой, а божеством, сошедшим с обложки журнала «Домашний очаг».
Катя пекла, вязала, сама клеила обои, варила борщи по старинным рецептам, при этом успевала работать на полставки в библиотеке и воспитывать погодок.
Вера работала аналитиком в IT-компании, приносила домой больше Павла, любила свою работу и ненавидела готовку.
Но за семь лет брака она научилась печь дурацкий пирог, тушить жесткую капусту и улыбаться, когда ее труд называли «пресным».
Павел, конечно, всё видел. Но он вырос с этой женщиной, для него её пилящий, вечно недовольный тон был фоновым шумом, вроде холодильника.
Он считал, что лучший способ решения конфликта – не обращать на него внимания.
– Мам, ну хватит про Катю, – мягко сказал сын, подкладывая матери салат. – Лучше расскажи, как сама.
– А что я? Я старуха никому не нужная, – тут же завела Нина Петровна, но тон был довольный. – Вот Катя звонит каждый день. Спрашивает, как давление, не болит ли спина. А от Веры я за месяц ни одного звонка не слышала. Только если сама позвоню, да напомню, что я еще живая.
– Нина Петровна, я же вам на прошлой неделе звонила, – не выдержала невестка. – Во вторник.
– А, во вторник? – свекровь наморщила лоб. – А, да, звонила. Две минуты поговорили, сказала, что работы много, и трубку бросила. А Катя, бывает, по часу со мной разговаривает. И про жизнь, и про внуков. Дай Бог ей здоровья.
Вера промолчала. Она не стала напоминать, что в тот вторник звонила с работы, в перерыве между совещаниями, и что свекровь сама сказала: «Ну ладно, беги, чего уж там».
После обеда Вера мыла посуду, а из комнаты доносился голос Нины Петровны. Та сидела с ноутбуком Павла на коленях, который он ей дал «посмотреть фотографии».
– Паш, смотри, а это Катя дочку в бассейн водила. Я шапочку ей вязала, видишь, розовенькую? А это они на море ездили летом. Катя похудела, загорела, красавица. Ой, а у Веры где фотки? Что-то я ее мало на отдыхе вижу. Всё в своем компьютере, наверное, сидит, цифры считает.
Вера домыла посуду, вытерла руки и вышла в коридор, чувствуя, как привычная, тупая боль в груди сменяется горячей волной злости.
Семь лет она терпеливо сносила эти сравнения. Сначала думала, что нужно просто стараться лучше, но старания были как горох об стену.
В зоне прихожей стояла коробка с продуктами, которые Вера закупила на неделю.
Нина Петровна, выйдя проводить Павла, который пошел заводить машину, ткнула пальцем в коробку.
– О, полуфабрикаты. Опять, Вера, кормишь семью этой химией? Вот Катя сама пельмени лепит. В выходные с Димой налепят полморозилки, и мясо свое, деревенское, и тесто нежнейшее.
Тут Вера не выдержала.
– Нина Петровна, – сказала она ровным голосом, – Катя работает на полставки. У нее есть время лепить пельмени и вязать скатерти. Я работаю полный день, и мой доход позволяет нам покупать вполне приличные полуфабрикаты, на которые Катя, возможно, копит месяцами. Моя семья не голодает.
Нина Петровна замерла, словно Вера дала ей пощечину. Ее брови взлетели вверх, глаза округлились.
– Ты на что это намекаешь? Что Катя хуже? Что Дима мало зарабатывает? – голос свекрови зазвенел. – Да Дима работает, не покладая рук! А Катя, между прочим, дома уют создает! А ты... ты только деньги умеешь считать! И внуков мне до сих пор не родила, все карьеру строишь! А Катя вон уже двоих! Идеальная мать, идеальная жена!
– Я не говорила, что Катя хуже, – устало ответила Вера. – Я говорю, что мы разные. И я устала слушать, что я хуже во всем, только потому, что я не Катя.
– А ты и есть хуже! – выпалила Нина Петровна. В этот момент в дверь вошел Павел. – Ты эгоистка! Думаешь только о себе! Вон, даже мать мужа терпит тебя только из-за Паши! Сравнивать себя с Катей! Да Катя – золото, а ты... ты прошла мимо моего сына, а он, дурак, женился! Слепая я была, что не отговорила!
– Мама! – рявкнул Павел так, что оба вздрогнули. – Прекрати!
– Что прекрати? Что она себе позволяет? – Нина Петровна всплеснула руками и зарыдала. – Я для нее стараюсь, советы даю, а она... она меня оскорбляет! Говорит, что Катя плохая! Что Катя ничего не умеет, только пельмени лепить!
Вера открыла рот, чтобы возразить, но поняла: бесполезно. Свекровь уже выстроила свою реальность, где Вера – нападающая сторона, монстр, обижающий бедную старушку и идеальную Катю.
Павел переводил взгляд с матери на жену.
– Мама, успокойся. Вера не то имела в виду. Правда, Вер? – он умоляюще посмотрел на жену.
Вера взглянула на мужа и почувствовала, как внутри что-то обрывается. Сейчас он попросит ее извиниться, просто потому, чтобы мать замолчала.
– Нет, Паш, – тихо, но твердо сказала Вера. – Я имела в виду именно то, что сказала. Я устала быть плохой...
Она развернулась и ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Слышно было, как Нина Петровна за дверью рыдает громче и причитает: «Видал? Видал, какая она грубая? А ты за нее заступаешься! Увези меня отсюда! Увези сейчас же! Ноги моей больше не будет в этом доме!»
Павел, кажется, пытался ее успокоить. Потом хлопнула входная дверь. Стало тихо.
Вера сидела на кровати, глядя в одну точку. Руки дрожали. Она не жалела о сказанном.
Жалела только о том, что не сказала этого раньше. Через полчаса пришел Павел. Вид у него был потерянный и злой.
– Зачем ты так? – спросил он, не глядя на Веру. – Она же пожилой человек. Надо было промолчать, я бы ее переключил.
– Паша, я семь лет молчу. Семь лет я слушаю, какая Катя распрекрасная, а я ничтожество. Ты слышишь меня? Семь лет.
– Она не это имеет в виду. Она просто переживает, хочет, чтобы у нас все было хорошо, как у людей. Она же не со зла.
– Не со зла? – Вера встала. – Она говорит, что я эгоистка, что я прошла мимо тебя, что я хуже Кати во всем. Каждый гребаный визит! Это не забота, Паша, а уничтожение. И ты позволяешь этому происходить. Ты всегда на ее стороне.
– Я не на ее стороне! Я просто не хочу ссориться! – взорвался Павел. – Ты что, не понимаешь? Это моя мать. Я ее люблю. Да, она трудная, но она есть. И мне больно, когда вы ругаетесь.
– А мне больно, когда меня топчут, – голос Веры дрогнул. – Мне больно, что мой муж сидит и молчит, пока его мать унижает меня, прикрываясь «добрыми советами» и сравнениями с Катей.
– Ну что мне было делать? Сказать матери: «Заткнись, ты не права»? Она бы инфаркт схватила!
– А если инфаркт схвачу я? – устало спросила Вера. – Или наша семья. Ты об этом не думал?
Павел замолчал. Он сел на край кровати и закрыл лицо руками.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – глухо спросил он.
Вера подошла и села рядом.
– Я хочу, чтобы в моем доме меня уважали и чтобы ты меня защищал. Не отмазывался, не переводил стрелки, а именно защищал. Если твоя мать говорит гадости про меня или про мой пирог, я хочу, чтобы ты сказал: «Мам, мне нравится пирог Веры. И мне неинтересно, что там испекла Катя». Это сложно?
Павел поднял на нее глаза. В них было понимание, смешанное с привычным страхом перед матерью.
– Сложно, – честно признался он. – Я всю жизнь боялся ее расстроить.
– А меня не боялся? – тихо спросила Вера.
Это был вопрос, на который мужчина не мог просто так ответить.
– Прости, – сказал он. – Я идиот. Я правда не замечал, как глубоко это тебя ранит. Думал, ну, поворчит и перестанет.
– Она никогда не перестанет. Но я больше не хочу это слушать. Я хочу, чтобы в моем доме была только моя семья. Ты, я и наши будущие дети, а не вечный суд, где меня сравнивают с эталонной Катей.
В тот вечер они проговорили до полуночи. Впервые за семь лет Павел слушал и не пытался оправдать мать.
Впервые он увидел в Вере не просто жену, которая «не ладит со свекровью», а человека, которого годами ранили, а он, муж, даже не предлагал пластыря, делая вид, что раны не существует.
На следующее утро Павел сам позвонил матери. Вера не слышала разговора, но видела, как он вышел с балкона бледный, но с каким-то новым, решительным выражением лица.
– Я сказал ей, что мы не приедем на ближайшие выходные, – сообщил мужчина. – И что если она хочет видеть нас, ей придется научиться уважать тебя и не сравнивать с Катей. Потому что ты моя жена, и я тебя люблю. Она, конечно, расплакалась и назвала меня неблагодарным.
Вера обняла его.
– Спасибо, – прошептала она.
– Это тебе спасибо, что терпела так долго, – ответил он. – И что сказала мне правду.
С тех пор прошло три месяца. Нина Петровна звонила реже, но в голосе появилась настороженная вежливость.
На просьбы приехать и «помочь советом» Павел отвечал: «Мам, у нас все хорошо. Вера сама разберется».
Один раз она пыталась пропихнуть свою старую песню: «А вот Катя...», но Павел тут же перебил: «Мам, давай не будем. Расскажи лучше про свою рассаду».
Катя, кстати, при встрече с Верой (случайно в магазине) была мила и слегка смущена.
Оказалось, что Нина Петровна и ей звонит и рассказывает, какая Вера «карьеристка и совсем семью не тянет».
Катя только вздохнула и сказала: «Тяжело тебе с ней. Мне повезло, Дима нас с ней редко сталкивает. Держись, Вера. Ты молодчина, что мужа на свою сторону перетянула. А пельмени я и правда люблю лепить, мне это в кайф, расслабляет. Но если бы не кайфовала, фиг бы стала».
Вера улыбнулась. Впервые за долгое время при упоминании Кати у нее не сжалось сердце. Она поняла: они просто разные, и в этом нет ничего плохого.
В воскресенье Вера испекла пирог с капустой. Тесто подошло отлично, капуста получилась мягкая и сочная.
Она поставила пирог на стол, где уже сидел Павел, и ждала его вердикта. Муж отрезал кусок, прожевал и довольно прищурился.
– Знаешь, – сказал он, обнимая ее за талию и притягивая к себе, – это лучший пирог в моей жизни. И не надо никакой Кати с ее вишней.
Вера рассмеялась и чмокнула его в макушку. В окна светило солнце, пахло счастьем и домом, который наконец-то стал их общим, без права на вмешательство со стороны.
Она больше не хотела быть идеальной невесткой, а просто хотела быть счастливой женой. И у нее это получалось.
