На воротах блестели черные полосы свежего дегтя. Жирные мазки крест-накрест с тяжелым, липким духом, который забивал горло. Дарье студило голые ступни от ледяной земли двора. Но она не шевелилась, застыв у распахнутых ворот. Тело ее не слушалось, руки повисли, спина одеревенела.
Неужто глаза не врут? Может, чудятся ей грязные эти отметины?
Из избы через приоткрытую дверь неслись привычные звуки. Тяжело надрывался кашлем свекор, свекровь, шустрая и хлопотливая, гремела ухватом. Трещали дрова в печи, разгоняя тепло по всей избе.
Обычное утро.
Кроме одного… ворота перемазаны дегтем. И Дарья знала, что это значит. Любой на селе знает! Так метят гулящих от мужа баб-греховодниц!
В этот момент ей вспомнилась Дуська-отшельница. Когда-то стояла она тоже у своего домишки с опущенной головой, босая, поникшая. Как сейчас Дарья… И чернела страшная отметина на ее воротах.
А потом был вывод! Тяжелый хомут растирал тонкую, женскую шею, свистел. И запряженная Дуська тащила тяжелую повозку на лямке через все село.
При виде несчастной, измученной Дуськи бабы крестились, мужики шарахались или свистели.
Дашка, тогда десятилетняя, бежала вместе с ребятней, задыхаясь от ужаса.
Прошло с того дня больше десяти лет, а Дарья как вчера помнила ее лицо и взгляд… Он был пустым, будто черная, выжженная яма.
Тогда Дуську из села не прогнали. Лишь наказали и оставили жить. Но разве эта жизнь…
Все года она ходила по селу, опустив глаза. Хоть и не поминали ее грех, но позабыли и о женщине, как о противной грязи. Никто с ней не здоровался, на работу не брал. Гнали из церкви, из лавки, от изб, словно псину. Так и жила Дуська неприкаянная, кормилась тем, что собирала в лесу.
- Мам, а что это?
Даша вздрогнула от детского голоска за спиной. Из сеней выбрался Митя, босой, в одной рубашонке, теплый со сна. Он тронул пальчиками черную мазню на досках ворот. Мать торопливо присела, обтерла его пальцы подолом.
Вонючий деготь никак не хотел стираться, оставлял темные разводы на маленьких, теплых пальчиках.
Она терла и терла, пока Митя не дернул руку.
- Больно, мам!
Она подхватила сынишку на руки и прижала к себе. И Митя в утренней, сонной нежности уткнулся ей в шею, задышал молоком, душистой травой. Дарья обмерла, стоя лицом к воротам. Минуты стали тягучими, бесконечными.
Дарья зарылась в макушку сына. Нет, это шутка, дурной сон, ересь!
На Покров будет сход, и там мужики поймут, что деготь на воротах - ошибка. Не может же сход обмануться. Он все решит, и этот кошмар закончится.
Дарья шагнула к крыльцу, и на глаза ей попался хомут, который висел на столбе рядом с сараем. Обычный, конский, рассохшийся по швам. Она будто споткнулась и не могла отвести глаз.
На руках ерзал сынок, она машинально гладила его по спине. А сама смотрела и смотрела на хомут. В груди росла колючая, тяжелая льдина, от которой хотелось согнуться пополам.
И броситься бежать! Куда угодно, только бы эта невидимая тяжесть на шее ушла.
До вечера Дарья еще надеялась, что испорченные ворота - ошибка. Может, кто из безобразников-мальчишек пошутил. Вот Ефим выйдет со двора, увидит ворота и возьмется за топор, чтобы стесать испорченное место с древесины. Но Ефим вышел, посмотрел на черное пятно и развернулся обратно в избу.
Ничего не сказал, не сделал. Не прикоснулся к жирным полосам, и Дарье стало понятно, не отмыть ничем поганые мазки. Как и злую молву... Навсегда прилипнет эта грязь к ней.
День тек как всегда - хозяйство, готовка. Но настал страшный миг, надо было идти к колодцу.
Она, как и обычно, уложила на плечи коромысло с двумя бадьями. И шагнула за ворота на деревенскую улицу, будто в ледяную воду. Тут же встретились ей две бабы, что жили через три двора. Внутри похолодело… Что они тут делают?
Соседки замолкли при виде Дарьи, не договорили и отвели глаза. Одна кинулась поправлять платок, хотя он и так лежал ровнехонько. Другая дернулась в сторону, будто отойти хотела подальше. Так от заразной больной шарахаются.
Дарья опустила голову и поспешила вперед.
Ей не показалось! Слух бежит по селу вперед нее, как всегда и бывает в деревне.
Шептались бабы, ухмылялись мужики, плевались старики. Якобы видели Дарью, Ефимову молодуху, с плотником из соседней деревни. Согрешили они, когда тот приезжал чинить крышу у старосты. Где, при каких обстоятельствах, никто не думал. Просто видели, а кто - неважно.
Когда Дарья вернулась в избу, в доме было так тихо, что в ушах звенело.
Свекор Тихон не обращался к Дарье ни словом, ни взглядом. Он разговаривал только с Ефимом, и то коротко, через стиснутые зубы. Дарья слышала, как старик выговаривал сыну:
- Свою бабу накажи, вся деревня гудит. Или я за это возьмусь, научу ее при муже жить.
Ефим в ответ молчал, как и положено покорному сыну, не заступился, спорить с отцом не стал. Вечером свекровь швырнула Дарье к ногам старую, плешивую доху:
- В бане спи, в избе тебе места нет.
И она покорно поплелась в баню. Там долго лежала с закрытыми глазами. Обычно после долгого дня, полного тяжелого, крестьянского труда, засыпала Дарья быстро и крепко, с первыми петухами уже вставать. Но сегодня сон не шел. Тело было чужим, налитым тяжестью.
Она все ворочалась с боку на бок и никак не могла поверить, что ее ждет. Глубоко на донышке души жила надежда. Маленькая, хрупкая, похожая на огонек, который вот-вот задует шальным ветром. Думала она о муже, Ефим ведь знает, что она не виновата, а молчит, потому что просто боится отца.
Но будет сход, и он поймет, что должен защитить жену. Замолвить слово о ее честной и безгрешной жизни. Уж он-то знает правду.
Следующие дни тянулись, как дурная дрема. Муж и свекор смотрели на Дарью пустым взглядом. А свекровь… Она вдруг изменилась.
Прасковья не молчала, сама ходила к колодцу за водой, подолгу стояла у ворот с соседками, которые шли к ней посудачить о деревенских слухах. Она тяжело вздыхала, подбородок ее подрагивал, а голос звучал глухо:
- Вот господь наказал. Я ж ее как дочь принимала.
Она утирала кончиком платка глаза, плечи начинали дрожать, спина сгибалась под тяжелым грузом. Женщина, раздавленная позором невестки.
Вот только дома Дарья видела другое. Она замечала, как свекровь все чаще усаживала Митю к себе на колени, кормила его с ложки сама, укладывала на ночь. Дарью отстраняла от собственного сына резким жестом:
- Иди, я сама.
И Дарья покорно отступала, шла в свой закуток в бане, будто она прокаженная. А ночью металась в тяжелых раздумьях. Ведь раньше свекровь так внука не ласкала. Теперь же гладила его по голове, и в глазах у нее было что-то жадное, цепкое, отчего у Дарьи тяжелело в груди.
Вечером Дарья крадучись выбралась со двора и кинулась по едва заметной тропке за избой. Она привела ее в лес, где в темноте она нашла знакомую, старую липу. Огромное дерево с дуплом на высоте пояса. Дарья прижала ладонь к шершавой коре и стояла, пока не онемели ноги. Хоть чуть-чуть стало легче. Так всегда она делала, если становилось в мужнином доме невмоготу.
На следующий день она, глядя на Митю, на которым кружилась коршуном свекровь, решилась просить о помощи. Может, подскажет хоть батюшка, как отмыться ей от грязи, которую несправедливо налепили чужие языки?
Священник ее выслушал, закивала седой головой:
- Покайся, и не будет вывода. Проползи вокруг храма на коленях, прочти молитву очистительную. Народ и простит. А бог молитву примет.
Дарья растерялась:
- Не грешна я, в чем же каяться?
Губы у священника дернулись, как от кислого:
- Люди лучше знают, так просто болтать не стали бы. Лучше покайся, чтобы в хомут не запрягли в наказание.
- Но ведь если себя оговорю, из дому меня муж может погнать! Сына отобрать! А я ни в чем не виновата! Не грешила, вот крест!
Седой старец лишь нахмурил брови:
- Иди, блуд да ложь на тебе. Такая мать дитя растить не может. Свекор твой - хозяин крепкий, вырастит мальчонку. А тебя вывод ждет, очистишься.
Дарья едва удержалась на ногах.
- Я… не грешила, не виновна…
Она повторяла эти слова, но видела, что никто ей не верит. Ни семья, ни село, ни церковь. И сход не поверит…
Она заставила себя выпрямить спину и выйти из церкви. Внутри все звенело, словно натянутая струна. Признать вину - отберут сына, отказываться от навязанного греха - устроят вывод, чтобы навсегда заклеймить, опозорить. И к Мите больше не допустят.
Оба пути вели к одному.
Она брела по улице, когда вдруг встретилась взглядом с Марфой, главной сплетницей в селе. Ее юркое, мышиное личико выглядывало из-за забора на несчастную женщину. И Дарья кинулась к ней с последней надеждой.
- Стой, подожди! Прошу, скажи, кто меня оговорил? За что?
Толкнула калитку, вцепилась Марфе в руку дрожащими пальцами. По лицу текли ручьем слезы.
- Ты же знаешь, откуда молва пошла. Ведь я чиста, мужу верна, а меня на вывод поставят перед всем селом. Сына отнимут!
Марфа попятилась, ее серое личико стало белым, глазенки забегали.
- Я только передала, что люди говорят.
- Какие люди? - Дарья сжимала все сильнее пальцы. - Кто видел, назови! Назови хоть одного. Чтобы своими глазами видел, как с плотником любезничала.
Марфа молчала. А потом вдруг вырвалась из рук Дарьи, кинулась в избу и захлопнула дверь прямо перед Дарьиным лицом.
- Помоги! Не меня, сына моего пожалей.
Несчастная заколотила по деревяшкам в отчаянии. Знает же что-то Марфа, поэтому сбежала, как мышь в нору. У Дарьи в груди будто узел кто-то завязал, тяжелый, колючий. Так, что дышать невозможно.
Домой дошла и застала ругань. Свекор топал ногами.
- Послезавтра сход! Или при всех объяви вывод для жены своей. Или землю отпишу церкви. А ты со своей ш… иди куда хочешь. В доме ей более места нет!
Ефим все так же молчал, уставившись в пол, лишь лицо и шея стали багровыми. Но отцу он так и не возразил.
Ночью Дарья не смогла прилечь, кружилась по темной бане в тоске и отчаянии. Как вдруг кто-то мягко стукнул в дверь и позвал:
- Дарья, открой, с разговором к тебе пришла. ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА В ПРЕМИУМ (правила Дзена не позволяют в свободном доступе публиковать настолько эмоционально-откровенные рассказы) 2 часть ⬇️