Свекровь позвонила в дверь ровно в шесть вечера. Я ещё не успела снять туфли после нотариуса.
— Лен, открой, я с вещами, — её голос в домофоне звучал так, будто она принесла продукты, а не два чемодана и сумку-холодильник.
Ключи от квартиры тёти Веры лежали у меня в кармане, тяжёлые, с брелком в виде совы. Тётя умерла три месяца назад, квартиру оставила мне — единственной племяннице, которая навещала её каждое воскресенье. Не из корысти. Просто она умела слушать и пекла творожники с изюмом.
Я открыла дверь. Галина Петровна стояла на пороге в бежевом плаще, чемоданы — по обе стороны, как часовые.
— Ну что, хозяйка, пустишь? — она улыбнулась, но глаза остались холодными. — Серёжа сказал, что ты не против.
Серёжа, мой муж, ничего мне не говорил. Он вообще последние полгода говорил мало — больше кивал, соглашался, уходил курить на балкон.
— Галина Петровна, а что случилось? — я отступила, пропуская её внутрь.
— Да ремонт у меня начался, неожиданно. Трубы текут, стены рушатся. Думаю, дай-ка я у вас недельку поживу, пока мастера управятся.
Она прошла в комнату, оглядела стены с выцветшими обоями, старый сервант с хрусталём.
— Надо будет всё это выкинуть, конечно. Свежий ремонт сделать, мебель новую. Я знаю хорошую бригаду.
Тётя Вера коллекционировала фарфоровых балерин. Они стояли на полках серванта — двадцать три штуки, каждая в своей позе. Галина Петровна взяла одну, повертела в руках.
— Пылесборники, — сказала она и поставила обратно, криво.
Серёжа пришёл поздно, пахло сигаретами и чужими духами. Я не спрашивала — устала спрашивать. Он поцеловал меня в щёку, быстро, как галочку в списке дел.
— Мам удобно устроилась? — спросил он, снимая куртку.
— Ты мог бы предупредить.
— Лен, ну это же моя мама. Ей правда некуда. Ты же добрая.
Он всегда так делал — превращал мою слабость в обязанность. Ты же добрая. Ты же умная. Ты же справишься.
Галина Петровна заняла большую комнату — ту, где стоял тётин рояль. Она не играла на нём, просто накрыла пледом и поставила сверху чайник и чашки. К концу недели рояль превратился в кухонный стол.
— Лена, а когда ты на работу? — спросила она за завтраком на третий день. — А то я хотела бы ключи, чтобы самой выходить. И ещё, у тебя случайно нет свободных денег? Мне на лекарства нужно.
Я дала ей три тысячи. Вечером увидела на её тумбочке новую помаду и журнал мод.
Серёжа молчал. Он приходил, ужинал с мамой, они обсуждали соседей, цены, погоду. Я сидела рядом, но будто за стеклом.
Однажды вечером я зашла в большую комнату. Галина Петровна разбирала тётин комод.
— Что вы делаете?
— Да вот смотрю, может, что ценное осталось. Старики иногда прячут деньги в белье.
— Это не ваши вещи.
Она выпрямилась, посмотрела на меня так, будто я сказала что-то неприлично глупое.
— Лена, милая. Теперь это наша квартира. Серёжа — мой сын, ты — его жена. Значит, и моя тоже. Семья же.
Наша квартира. Я почувствовала, как что-то сжимается в груди.
— Галина Петровна, вы говорили — неделя.
— Ну, ремонт затянулся. Мастера попались нечестные, пришлось других искать. Ещё месяца два, наверное.
Два месяца превратились в три. Галина Петровна обжилась. Она переставила мебель, выкинула половину тётиных книг («старьё, только место занимает»), повесила в прихожей своё зеркало в золочёной раме.
Балерины исчезли одна за одной. Сначала я думала, что разбила случайно. Потом нашла три штуки в мусорном ведре, завёрнутые в газету.
— Серёж, — я зашла к нему в комнату поздно вечером. — Мне нужно с тобой поговорить.
— Давай завтра, Лен. Я устал.
— Нет. Сейчас.
Он поднял глаза от телефона. Усталые, какие-то пустые.
— Твоя мама живёт здесь уже четыре месяца. Она выбросила тётины вещи. Она распоряжается квартирой, как своей. И ты молчишь.
— А что я должен сказать? Это моя мама, Лена.
— А я кто?
Он помолчал. Долго. Потом произнёс тихо:
— Ты справишься. Ты всегда справляешься.
И тогда я поняла: он не защитит меня. Никогда. Потому что это требует усилий, а он разучился их прилагать.
Утром я проснулась рано. Галина Петровна уже хозяйничала на кухне — варила кофе в тётиной турке.
— Галина Петровна, соберите вещи.
Она обернулась, не сразу поняла.
— Что?
— Вам нужно съехать. Сегодня.
— Лена, ты что, с ума сошла? Серёжа!
Но Серёжа ушёл на работу рано, как обычно в последнее время.
— Моя квартира. Моё наследство. Вы здесь гость, а гости не остаются навсегда.
Лицо Галины Петровны стало жёстким.
— Ты пожалеешь. Серёжа никогда тебе этого не простит.
— Может быть, — я налила себе воды, рука почти не дрожала. — Но это уже другая история.
Она уехала к обеду. Чемоданы, сумки, зеркало в золочёной раме. В квартире стало тихо — так тихо, что я услышала, как тикают тётины часы на стене.
Серёжа вернулся поздно. Молча прошёл в комнату, молча лёг спать. Три дня мы почти не разговаривали. На четвёртый он сказал:
— Мама плачет. Говорит, ты выгнала её, как собаку.
— Я попросила её вернуться домой.
— Для тебя это одно и то же.
Может, и так. Я больше не оправдывалась.
Он ушёл через неделю. Собрал вещи, когда я была на работе. Оставил записку на холодильнике: «Мне нужно подумать».
Я сняла записку, скомкала, выбросила. Села на пол в большой комнате, где снова стоял рояль, освобождённый от чайников и пледов. Открыла крышку — клавиши пожелтевшие, но целые.
Нажала одну. Звук разлился по пустой квартире — чистый, ясный, немного печальный.
Из двадцати трёх балерин уцелело семь. Я расставила их на полке, каждую на своё место. Тётя всегда говорила: главное — не количество, главное — что ты сохранила.
Серёжа так и не вернулся. Позвонил через месяц, голос чужой, официальный: «Нам нужно решить вопросы». Я согласилась. Мы решили.
Квартира осталась моей. Тишина — тоже.
Иногда по вечерам я сижу у окна с чаем, смотрю на огни в соседних домах и думаю: свобода пахнет пылью и старым лаком для дерева. Она не громкая, не яркая. Просто есть.
И этого достаточно.