Андрей Орлов привык к другому порядку вещей: раньше он решал, командовал — и всё вокруг вертелось так, как нужно ему. Но после той аварии, после всех этих операций и больничных коридоров, от былой власти осталась только злость. Глухая, бессильная ярость на врачей, которых он мысленно называл бездарями, на собственное непослушное тело и на идиотское стечение обстоятельств. Из всего, что он умел раньше, сейчас у него осталась только способность говорить. И то речь стала нечёткой, смазанной, словно он всё время держал во рту горячую картошку. Ещё он мог медленно, с диким усилием поворачивать голову. И если очень постараться и никто не будет дышать рядом, то мог приподнять руку — сантиметров на пять, не больше. На этом, собственно, его возможности заканчивались.
Врачи, которых он регулярно посылал куда подальше и считал шарлатанами, ничего толком не смогли сделать. Они провели кучу операций, он отвалил им бешеные деньги, а теперь, получается, всё остальное он должен делать сам.
— А им тогда за что платили? — спросил он у дочери, когда та в очередной раз пришла его навещать. — За красивые глаза? За такие-то бабки. Я, видимо, должен был после ихних манипуляций спрыгнуть с операционного стола и сразу же станцевать, как в балете.
— Пап, прекрати ерунду пороть, — вздохнула Елена, усаживаясь на край кровати. — Ты же сам отлично понимаешь: реабилитация нужна, массаж, разработка мышц. А ты просто лежишь и ничего не хочешь делать. От тебя уже сиделки шарахаться начали, вон, последняя медсестра, которая должна была с тобой заниматься, отказалась. Ты как её назвал?
Андрей хмыкнул довольно, хотя в горле запершило.
— Да никак я её не называл. Просто поинтересовался, зачем её мама на свет такую страшную уродину произвела, что ей даже мужика не найти. Приходится, значит, старикам массаж делать, чтобы на жизнь себе заработать.
— Пап, и ты считаешь, это нормальное поведение? — Елена даже головой покачала, глядя на него с укоризной.
— Нормальнее некуда. Я ей ещё сказал, что мне больно, когда она меня этими своими граблями месит.
— Папа, больно — это же замечательно. Это значит, что нервы живые, чувствительность возвращается. Тут радоваться нужно каждому такому ощущению.
— Слушай, — он чуть повернул к ней голову, — ты возьми что-нибудь тяжёлое, ну, например, сковородку чугунную, да и стукни себя по голове со всей дури. Тоже больно будет. Вот и радуйся потом.
Елена только сопела обиженно, отвернувшись к окну. Андрей видел, как напряглись её плечи, как она сцепила пальцы в замок. Ну да, обиделась. А ему-то каково? Он тут как бревно лежит. Помолчали минут пять, потом дочь, видимо, взяв себя в руки, заговорила снова, но уже совсем другим тоном — серьёзным, без всяких там слёз:
— Пап, я хочу, чтобы ты кое-что понял. Я тебя очень люблю. И что бы ты сейчас про меня ни подумал, знай: всё, что я делаю, я делаю только ради того, чтобы ты снова встал на ноги. Чтобы ты жил, а не существовал вот так.
Андрей сразу насторожился. В её голосе появилась какая-то стальная нотка, которую он хорошо знал. Это его собственная интонация, когда он собирался делать что-то, что другие считали безумием, но что было единственно правильным.
— Ты это к чему ведёшь? — спросил он подозрительно, буравя её взглядом.
— Время идёт, пап, его нельзя упускать. Если мышцы не работают, они становятся как деревянные, и нервы тоже атрофируются. Если бы ты занимался, как все врачи велят, регулярно, без пропусков, сейчас бы тебе было намного легче. Я сегодня разговаривала с твоим лечащим врачом. Он мне прямо сказал: если я буду тебя жалеть и потакать твоим капризам, мы просто не успеем. Будет поздно. Поэтому я приняла решение. Я везу тебя в загородный дом. Там будет сиделка, с медицинским образованием, которой, извини за выражение, на все твои вопли будет абсолютно наплевать. Она заставит тебя делать всё, что нужно. Прости меня, пап, но по-другому никак.
— Ты так говоришь, будто собираешься меня сдать в руки какой-то уголовнице с тремя ходками за плечами, — усмехнулся Андрей, хотя внутри уже начинало закипать раздражение.
— Ну, в общем-то, так оно и есть, — спокойно кивнула Елена. — У неё, конечно, не три ходки, всего одна. Но очень приличная, по серьёзной статье.
— Лена, ты с ума сошла на старости лет? — Андрей аж поперхнулся воздухом. — Да я такое устрою! Я сейчас же позвоню Борису Сергеевичу, и он тебе мигом весь кислород перекроет, ты у меня попляшешь. Дочка называется. Я тебя под суд отдам за такое самоуправство!
— Борис Сергеевич, который много лет был нашим семейным юристом и адвокатом, в курсе моих планов, — отрезала Елена, глядя ему прямо в глаза. — И он полностью меня поддерживает.
— Ах вы, значит, сговорились? — Андрей чувствовал, как бессильная ярость душит его. — Ну, молодцы. Сейчас за мной будет какая-то зэчка присматривать, и я тут же, по щелчку пальцев, встану и побегу.
— Именно, папа, — глаза дочери сверкнули тем самым упрямым огоньком, который был точной копией его собственного. — Как балерина, как ты и хотел.
Он хотел ещё что-то сказать, но Елена просто развернулась и вышла из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Андрей остался лежать, глядя в потолок. Ну нет, это она просто пугает его. Не посмеет. Он провалялся весь остаток дня, перебирая в памяти всех, кого мог бы позвать на помощь, и с ужасом понимая, что звать некого. Кроме неё.
Утром следующего дня дверь палаты открылась, и вошли Елена, Борис Сергеевич и двое крепких парней, похожих то ли на охранников, то ли на грузчиков. Андрея, несмотря на его вялое сопротивление, быстро и профессионально одели прямо в постели. Сопротивляться он, по сути, мог только голосом — крыл всех, кто попадался под руку, последними словами. Но создавалось стойкое ощущение, что его просто никто не слышит. Слова уходили в пустоту, не встречая ни малейшего отклика.
— Ну, Лена, — прохрипел он, когда его уже усаживали в кресло-каталку, — не дай бог, если я когда-нибудь встану на ноги. Я тебе, как в детстве, ремня всыплю по первое число.
Елена, которая стояла тут же, наблюдая за процессом, вдруг улыбнулась. Его двадцатипятилетняя дочь, серьёзная и деловая, сложила губы бантиком, чмокнула воздух в его сторону и совершенно спокойно ответила:
— Хорошо, папочка. Буду ждать с огромным нетерпением.
Андрей зажмурился. Вот ведь вырастил, называется, полную свою копию. Такая же упёртая, как баран. И ведь не отступится, даже если он сейчас начнёт рыдать и биться в истерике.
Всю дорогу до загородного дома он молчал, только пару раз поморщился, когда машину тряхнуло на ухабе и отозвалось болью в спине. Елена тут же обернулась с переднего сиденья:
— Болит?
— Я с тобой не разговариваю, — буркнул Андрей, отвернувшись к окну.
Он, в глубине души, прекрасно понимал, что дочь права. Что она борется за него. Но у него просто не было сил. Совсем. Эта постоянная, ноющая боль, унизительная беспомощность, когда даже ложку ко рту поднести не можешь, — он просто перестал верить, что когда-нибудь сможет ходить. Так и провалялся почти год. А ведь всё его дурацкое упрямство: знал же, что на трассе гололёд, но нажал на газ, уверенный, что его машина, его опыт, его всё — справятся с любой дорогой.
Когда его вынесли из машины и поставили кресло на крыльце дома, Андрей вдруг гаркнул:
— Стойте!
Мужчины, которые его везли, остановились. Елена подошла ближе, встревоженно заглядывая в лицо:
— Что случилось, пап?
— Дай на небо в последний раз посмотреть, — буркнул он, задрав голову.
Елена, пряча улыбку, сделала знак, чтобы его усадили поудобнее и оставили на крыльце. Сама сбегала в дом, принесла тёплый плед, укутала его, словно маленького.
— Красиво здесь, да, пап? — спросила она, присаживаясь рядом на корточки.
— Ничего красивого не вижу, — проворчал он. — Дорожки не чищены, снег не метён, всё вверх дном. Не дом, а какой-то бомжатник.
— Пап, сегодня же всё приведут в порядок, — терпеливо объяснила Елена. — Мы же тут давно не появлялись, я всю прислугу в отпуск отправила. Но Фёдорович, сторож, уже на месте, а к вечеру и Валентина Петровна приедет.
— Зачем людей дёргаешь? — не унимался он. — И долго мне эту твою зэчку ждать? Когда она меня прикончит?
Андрей скосил глаза и увидел, как к воротам подъехало такси. Из машины вышла женщина, махнула рукой Елене.
— А вот, папа, и она, — Елена встала. — Знакомься, это Дарья. Я надеюсь, вы поладите.
Андрей не хотел смотреть, но любопытство взяло верх. Женщина была примерно его возраста, ну может, чуть помладше, лет сорок пять — сорок восемь. Стройная, но не худая, ладная такая. И ничего в её облике не говорило о том, что она сидела. Если бы он не знал, ни за что бы не додумался. Хотя, когда Дарья подошла ближе и он перехватил её взгляд — спокойный, тяжёлый, немигающий, — он понял: да, эта баба видала виды. Испытания прошла.
К вечеру Елена засобиралась обратно в город. Она стояла перед его креслом, уже в пальто, и говорила строго, как с ребёнком:
— Пап, я тебя очень прошу: слушайся Дарью. Валентину Петровну не обижай. Она будет для тебя готовить отдельно, только то, что можно, по диете.
— Ты что, опять хочешь меня этими детскими кашами кормить? — скривился Андрей.
— Пока ты сам двигаться не начнёшь, тяжелая пища тебе вредна, — отрезала дочь.
— Не буду я это есть.
— Будешь, пап, — сказала она таким тоном, что спорить было бесполезно.
Андрей закатил глаза к потолку:
— Господи, когда же ты уже, наконец, замуж выйдешь и от меня отстанешь со своей опекой?
Елена, уже стоя в дверях, улыбнулась той самой улыбкой, которая значила, что она своего добьётся:
— Как только ты будешь готов станцевать на моей свадьбе, пап.
Он демонстративно отвернулся к стене, и через минуту услышал, как хлопнула входная дверь. В доме стало тихо. Потом он медленно, с трудом повернул голову обратно. В комнату вошла Дарья и остановилась напротив. На него смотрели спокойные, синие-пресиние глаза.
— Как мне к вам лучше обращаться? — спросила она ровным, безэмоциональным голосом.
— А никак, — огрызнулся Андрей.
Она не обиделась, только чуть заметно усмехнулась уголком губ.
— И всё-таки, Андрей? Или по имени-отчеству?
— Я не настолько старый, чтоб по отчеству, — буркнул он.
— Отлично, Андрей. Сегодня мы с вами заниматься не будем. Вы и так сегодня получили достаточно нагрузок при переезде. Сейчас будет ужин, потом гигиенические процедуры и спать.
Андрей аж дар речи потерял на секунду. До него медленно дошёл смысл её слов.
— Какие ещё процедуры? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Вы что, и подгузники мне, что ли, менять будете?
— Совершенно верно, — кивнула Дарья всё так же спокойно, будто речь шла о том, чтобы вынести мусор.
— Ну уж нет! — Андрей даже дёрнулся в кресле. — Я не позволю! Это уже ни в какие ворота!
— Замечательно, — парировала Дарья. — Как только я увижу, что вы справляетесь сами, я сразу же перестану это делать. Всё в ваших руках. Вернее, в вашем желании.
— Мне нужно позвонить дочери! Немедленно! — потребовал он.
— Простите, но Елена увезла ваш телефон, чтобы у вас не было соблазна отвлекаться от главного.
Андрей сжал ту самую руку, которая немного двигалась, и с силой стукнул ею по подлокотнику кресла. Вышло жалко, но он хотя бы попытался.
— Сговорились вы все! — процедил он сквозь зубы, глядя на эту невозмутимую женщину.
После того как Дарья закончила все гигиенические процедуры, Андрей лежал и мысленно проклинал всё на свете, мечтая только об одном: сбежать, не оглядываясь, подальше от этого дома и от этой женщины. Но вместо побега его торжественно, словно ценный груз, доставили на кухню. Едва Валентина Петровна увидела его в дверях, как всплеснула руками и принялась промокать глаза уголком фартука, причитая вполголоса: «О господи, батюшки, да как же это вы, Андрей Михайлович, до чего дошли-то?» Впрочем, она быстро спохватилась, бросила быстрый взгляд на Дарью, стоявшую рядом с непроницаемым лицом, и молча засуетилась у плиты, накрывая на стол.
К немалому удивлению Андрея, Дарья кормила его без тени раздражения, спокойно и даже как-то по-свойски. При этом она ела точно такую же кашу, которую ложку за ложкой отправляла в рот ему.
— А вы почему себе что-то другое не взяли? — не выдержал он, когда она в очередной раз поднесла ему ложку.
Дарья подняла на него глаза и чуть заметно усмехнулась:
— Ну, во-первых, это на самом деле вкусно, а во-вторых, полезно. Тем более Валентина Петровна готовит изумительно, грех отказываться от такой еды.
То ли у Андрея действительно разыгрался аппетит после долгого перерыва, то ли на него подействовал пример Дарьи, которая ела с таким очевидным удовольствием, но он, к собственному изумлению, съел всё до последней ложки, даже не поморщившись.
— А теперь отдыхать, — скомандовала Дарья, убирая пустую тарелку. — Завтра у нас тяжёлый день, начинаем занятия. Так что набирайтесь сил.
— Ну-ну, посмотрим, — хмыкнул Андрей, но внутри уже заскребло нехорошее предчувствие.
И действительно, на следующий день он орал так, что, наверное, было слышно во всех окрестных домах:
— Господи, кто ж тебя из тюрьмы-то выпустил?! Таким садистам, как ты, только за решёткой самое место! Дарья, ты слышишь меня?
Дарья, не обращая ни малейшего внимания на его крики, молча и методично продолжала сгибать и разгибать его онемевшие руки и ноги. В дверях то и дело мелькало испуганное лицо Валентины Петровны, которая с ужасом наблюдала, как Дарья, одетая в спортивный костюм, без малейшей жалости буквально выкручивает хозяина — и поспешно исчезала, крестясь.
Андрей уже через два дня её откровенно боялся, к концу недели — люто, до скрежета зубовного, ненавидел. Но спустя месяц, к изумлению, граничащему с шоком, обнаружил, что может пошевелить пальцами на руке, которая до этого висела плетью. И даже пальцами ног.
— Дарья! — позвал он таким голосом, полным торжества и недоверия, что она мгновенно оказалась рядом, отложив свои дела.
— Что-то беспокоит? — настороженно спросила она, всматриваясь в его лицо.
— Да вы посмотрите! — Он с трудом, медленно, но вполне отчётливо пошевелил пальцами перед её лицом.
Дарья расплылась в такой искренней, тёплой улыбке, какой Андрей у неё ещё ни разу не видел.
— Ну наконец-то! — выдохнула она с облегчением. — Есть результат, вы понимаете? Есть! Теперь главное — не останавливаться, а двигаться дальше, ещё активнее.
И в порыве искренней радости, не сдержавшись, она обняла его, прижавшись щекой к его плечу. Андрей, смутившись от неожиданности и нахлынувших чувств, вдруг спросил то, что давно вертелось у него на языке, но он не решался:
— Даша, а если не секрет, за что вы всё-таки сели?
Дарья замерла на мгновение, потом медленно отстранилась, пожала плечами, стараясь говорить буднично, хотя в глубине её глаз мелькнула и тут же погасла тень:
— Я думала, вы давно уже всё разузнали через своих. Доктора одного убила. Ударила, он неудачно упал, головой об угол. Того самого врача, который не оказал вовремя помощь моей дочке. Дочка, простите, умерла.
У Андрея внутри всё оборвалось. Он готов был провалиться сквозь землю или немедленно оторвать себе язык за неуместное, жестокое любопытство. Но Дарья, заметив его состояние, быстро взяла себя в руки:
— А знаете что? Давайте сегодня отметим ваш успех. Попросим Валентину Петровну поджарить нам по хорошему стейку. Что скажете?
— Серьёзно? — Андрей даже сглотнул, мгновенно забыв о неловкости. — Мне можно?
— А почему бы и нет? — улыбнулась Дарья. — Такие победы, Андрей, грех не отметить. Тем более вы это заслужили.
В тот вечер ужин выдался на славу. Андрей с наслаждением, почти забытым за долгие месяцы, ел сочное мясо, овощи, ароматный домашний хлеб. Они с Дарьей разговаривали, смеялись, вспоминали разные случаи из жизни, и Андрей в какой-то момент поймал себя на мысли, что ему легко и спокойно, как давно уже не было. Валентина Петровна, то и дело поглядывая на них, украдкой промокала глаза платочком и приговаривала: «Ой, батюшки, давненько на этой кухне смеха не слышали, прямо душа радуется». А после ужина Дарья протянула ей аккуратно исписанный листок:
— Валентина Петровна, вот список продуктов, которые мы теперь постепенно вводим в рацион Андрея. Можно в любом виде, как ваша фантазия подскажет, лишь бы вкусно и полезно было.
Валентина Петровна внимательно прочла, довольно закивала и спрятала листок в карман фартука:
— Всё сделаем, Дашенька, не сомневайтесь. Уж постараюсь.
С того дня Андрей больше не кричал и не ругался во время занятий. Даже когда боль становилась невыносимой, до темноты в глазах, он только молча сжимал зубы и терпел, понимая, что это необходимо.
Елена наведывалась часто, но ни разу не осталась ночевать. Андрей подозревал, что в городе у неё появился кто-то серьёзный, но не лез с расспросами: дочь у него была взрослая, умная, сама разберётся. Однажды он всё же не выдержал и спросил её, когда они остались вдвоём в гостиной:
— Лен, ты не могла бы узнать поподробнее про Дашино дело? Не то, что в газетах писали, а так, из жизни, по-настоящему.
Елена хитро прищурилась, глядя на отца:
— А что, понравилась она тебе, пап?
— Понравилась, — честно признался он, не отводя взгляда. — Только ты не забывай, кто я. Инвалид, который ещё неизвестно когда на ноги встанет.
— Пап, ну какие глупости! — отмахнулась дочь с улыбкой. — Да она тебя на ноги поставит, вот увидишь. Я в неё верю.
Когда Андрей впервые смог простоять самостоятельно, без поддержки, целую минуту, Дарья рассмеялась и сказала: «Ну, сегодня мы просто обязаны открыть бутылку хорошего вина!» Они сидели в саду, укутанные в тёплые пледы, морозный воздух был прозрачен и спокоен. Андрей слушал, а Дарья вдруг заговорила о том, о чём молчала все эти месяцы.
У неё была дочь, с больным сердцем. В их больнице работал врач, который постоянно приставал к Даше, добивался свиданий, не давал прохода. А когда у девочки случился приступ, Даша привезла её в клинику, и дежурил как раз он. Вместо того чтобы сразу помочь, он начал с улыбочкой рассуждать о том, что вот, мол, пришлось и ей к нему обратиться, судьба, видно. Ребёнку становилось всё хуже на глазах, а он тянул время, ждал, пока Даша согласится пойти с ним на свидание. Когда спохватился, было уже поздно. Может, он и не хотел такого исхода, может, просто оказался конченым идиотом, но Даше тогда было всё равно.
Андрей слушал, и сердце его сжималось от боли и сострадания к этой сильной, несгибаемой женщине.
— Господи, Даша, сколько же ты пережила… — прошептал он, чувствуя, как комок подступает к горлу. — А этот… для него всё слишком легко и быстро закончилось. Не по справедливости.
Дарья молча положила свою ладонь на его руку, сжала чуть заметно и тихо сказала:
— Спасибо вам, Андрей.
С того вечера в их отношениях что-то неуловимо, но бесповоротно переменилось. Андрей пошёл на поправку с удивительной скоростью, словно внутри него заработали какие-то скрытые, доселе дремавшие механизмы. Месяцы летели незаметно. Занятия становились всё интенсивнее, прогулки — длиннее, а взгляды, которыми они обменивались с Дарьей, — всё теплее. И вот однажды утром, глядя на своё отражение в зеркале, Андрей поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя таким живым.
Через три месяца Дарья торжественно объявила:
— С сегодняшнего дня, Андрей, утром у нас обязательная прогулка. На свежем воздухе.
Когда Елена приехала в очередной раз и не застала их дома, она удивлённо спросила у Валентины Петровны, хлопотавшей на кухне:
— А где папа? В своей комнате?
— Дарья повела, — улыбнулась та, отрываясь от кастрюль. — В лесу гуляют, по дорожкам.
— В смысле — гуляют? Ногами? — Елена даже привстала от изумления.
— Ну да. Дашенька носит с собой складной стульчик, чтобы Андрей мог присесть отдохнуть, если устанет, но спуску ему не даёт, заставляет ходить. Уже прилично так ходит, знаете.
Елена медленно опустилась на стул и вдруг расплакалась, закрыв лицо руками.
— Я думала, уже никогда не услышу таких слов… — всхлипнула она. — Что он сможет ходить.
— Лена, мне кажется, твой папа… — начала Валентина Петровна осторожно, присаживаясь рядом.
— Влюбился? — подняла на неё заплаканные глаза девушка.
— Да, я тоже это заметила, — кивнула старушка. — Давно уж.
— И вы не будете против? — с надеждой и тревогой спросила Елена.
— Да что ты, Господь с тобой! Я только за. Папа просил узнать про неё… Знаете, Валентина Петровна, если бы я была на её месте, я бы, наверное, всё там в больнице разнесла вдребезги, никого бы не пожалела. Ладно, поеду я, не буду им мешать. Пусть гуляют.
Ровно через год в загородном доме было шумно и многолюдно — столько гостей здесь не собирали, наверное, с самого основания. Ещё бы: сразу две свадьбы. Отец женился, и в тот же день его дочь выходила замуж. Андрей, которого никто бы сейчас не узнал в том беспомощном инвалиде годичной давности, — подтянутый, помолодевший, в элегантном костюме — заметно нервничал, стоя у двери и то и дело поглядывая на часы. Рядом с ним переминался с ноги на ногу симпатичный молодой мужчина — жених Елены. Они ждали невест, которые должны были подъехать с минуты на минуту в одной машине.
Валентина Петровна, как водится, плакала от умиления, промокая глаза накрахмаленным платочком. Фёдорович стоял рядом и пытался её утешить, похлопывая по плечу:
— Ну чего ты сырость разводишь, дура ты старая? Всё же хорошо, вон какие все счастливые. Ты посмотри на них. Слушай, я ж тебя сколько лет уговариваю, выходи за меня. Тоже бы праздник устроили, не хуже.
— Ой, отстань, старый дурак, — отмахнулась Валентина Петровна, но беззлобно, даже с какой-то теплотой. — Праздники ему подавай… Ладно бы, просто расписались по-тихому.
Фёдорович навострил уши, почуяв, что момент подходящий:
— Так я и на такое согласный! Мне много не надо. У тебя вон борщи какие наваристые, а котлетки…
— Так ты меня замуж берёшь или мои котлетки? — рассмеялась сквозь слёзы Валентина Петровна.
— А чего выбирать-то? — Фёдорович тоже довольно засмеялся. — Всё вместе и беру: и тебя, и котлетки твои знаменитые. Неразрывно.