Однажды Никита Хрущёв подошёл к ней на кремлёвском приёме, оглядел с ног до головы и произнёс почти с укором: «Слишком красиво одеты. Богато живёте?»
Майя Плисецкая промолчала.
Она не могла ему сказать, что эти вещи куплены втридорога у фарцовщицы Клары. Что ради очередного наряда балерина соглашалась танцевать в нетопленых провинциальных клубах, на расшатанных сценах, перед залами, которые понятия не имели, кто стоит перед ними. Она делала это ради денег. Ради возможности хорошо выглядеть в стране, где хорошо выглядеть было почти неприлично.
Это и есть история Плисецкой. Не совсем та, что принято рассказывать.
Её биографию обычно начинают с триумфа — с великой балерины, с прима Большого, с иконы стиля. Но настоящая история начинается иначе. С девочки, у которой отняли всё: отца, мать, детство и право на нормальную жизнь. И которая всё равно стала собой.
В 1937 году, когда Майе было двенадцать лет, её отца арестовали. Михаил Плисецкий занимал должность руководителя советской угольной концессии на Шпицбергене и по совместительству выполнял обязанности консула. Этого хватило: в эпоху Большого террора достаточно было иметь родственника за границей. У отца был брат, эмигрировавший в США ещё после революции, и в 1934 году они встретились.
Три года спустя — расстрел.
Через месяц после ареста отца пришли за матерью. Рахиль Мессерер, звезда немого советского кино, была отправлена с грудным ребёнком на руках в АЛЖИР — Акмолинский лагерь жён изменников Родины. Этот жуткий советский акроним скрывал место, где жёны «врагов народа» содержались в нечеловеческих условиях. Мать вернулась только в 1941-м — незадолго до начала войны.
Майю от детского дома спасла тётя — Суламифь Мессерер, балерина Большого театра. Она взяла племянницу к себе. И именно она открыла перед ней мир балета.
Позже Плисецкая спросит мать: почему в 1934-м, когда вся семья была в Норвегии, они не остались на Западе? Ответ был прост и страшен: «Если бы я заикнулась об этом, Миша бросил бы меня с детьми в ту же минуту. Он никогда не стал бы предателем».
Кодекс чести. Эпоха обманутых отцов.
Майя росла с этим грузом за плечами и с клеймом «дочери врага народа» на биографии. Именно это клеймо годами не давало ей выехать за рубеж. Пока остальные артисты Большого гастролировали по Европе, она могла танцевать только внутри страны и в социалистическом лагере — Венгрия, ГДР, Чехословакия.
КГБ подозревал её в связях с британской разведкой. Без каких-либо оснований. Просто потому что так было удобно.
Она писала письма Хрущёву, Булганину, министру иностранных дел. Ответа не было. В конце концов пришлось написать «покаянное» письмо — признать, что «вела себя нетактично, общалась с иностранцами». Унизиться. Именно после этого, в конце 1950-х, ей наконец разрешили выехать в США.
Рецензия The New York Times на первый её спектакль в «Метрополитен-опера» заканчивалась словами «Spasibo Nikita Sergeevich!».
Но пока шли все эти годы ожидания, она продолжала жить — и одеваться. Это было её формой сопротивления, её личным бунтом. «Как много значит для человека одежда! Внешняя оболочка лепит образ. Только она», — говорила балерина. В советской системе, где всё было призвано сделать людей одинаковыми, Плисецкая категорически отказывалась быть одинаковой.
Диета помогает одеваться, — повторяла она. Экономила на еде. Не экономила на стиле.
Именно тогда в её жизни появилась фарцовщица Клара. Вещи у неё стоили безумных денег по советским меркам. Но Майя ездила выступать куда угодно — в провинцию, в холодные клубы, на сцены, где гвозди торчали из досок — лишь бы заработать и купить у Клары что-нибудь красивое.
Это Хрущёв, конечно, знать не мог.
Зато потом судьба компенсировала всё с лихвой. В 1971 году на театральном фестивале во французском Авиньоне Майя Плисецкая танцевала «Умирающего лебедя» под проливным дождём. Зрители в знак восхищения закрыли зонты. Среди публики стоял Пьер Карден.
Знакомство было неизбежным.
Карден потом признавался: «Она меня поразила своей искренностью, обнажённостью эмоций на сцене. В Плисецкой было столько темперамента, столько страстей... Она полностью перевоплотилась». С того дня и на следующие сорок пять лет он стал её дизайнером, другом и соавтором.
Он создавал костюмы для её постановок в Большом — «Анна Каренина», «Чайка», «Дама с собачкой». Советские власти запрещали указывать его имя на афишах. Кардена это не беспокоило. Он продолжал шить.
Вещи, которые он дарил ей в Париже, советские чиновники при возвращении на родину конфисковывали. Почти всё — кроме одежды. Одежду, к счастью, не трогали.
Когда в зрелые годы Плисецкая начала преподавать в Германии и стала хорошо зарабатывать, она расплатилась с Карденом — вернула деньги за все наряды. До последнего сантима. Лишь за первое платье, которое он подарил ей при знакомстве, отказалась брать деньги. Подарок есть подарок.
Это тоже кодекс чести. Другой эпохи, другого человека.
Мало кто знает ещё одну деталь её характера — совершенно не балетную. Плисецкая была страстным коллекционером курьёзных фамилий. Читая газеты, она первым делом обращала внимание не на заголовки, а на имена. Если фамилия казалась ей достойной коллекции — вырезала и аккуратно вклеивала в специальную тетрадь. Потаскушкин. Непейпиво. Продайвода. Зелепукин. Негодяев.
Почти Гоголь.
Про сцену Большого она говорила как про живое существо: «Каждая дощечка, каждая щербинка была мной освоена, обтанцована. Сцена вселяла в меня чувство защищённости, домашнего очага». Именно поэтому, когда её спрашивали, почему не осталась на Западе, ответ был неожиданным: среди причин была и сцена. Не только страна, не только муж-композитор Родион Щедрин. Но и любимые доски под ногами.
Майя Михайловна Плисецкая ушла в мае 2015 года в Мюнхене. Ей было восемьдесят восемь лет. В её честь названа малая планета — номер 4626 в астрономическом каталоге.
Дочь расстрелянного «врага народа». Женщина, которую годами не выпускали из страны. Балерина, покупавшая наряды у фарцовщиков ради того, чтобы выглядеть свободной в несвободное время.
Про таких говорят: несломленная. Но это слишком простое слово. Она не просто не сломалась — она танцевала.