История воина, который отказался от спокойной жизни ради фронта
Сегодня рассказ про человека, чья жизнь могла сложиться по понятному сценарию: заводская проходная, стабильная зарплата, уютные вечера дома. У него была законная бронь — гарантия спокойствия в тылу. Но он отказался от этого «страхового полиса». Илья Владимиров, позывной «Моряк», выбрал другую дорогу. О том, почему меняют станок на автомат, о реальной цене экипировки и тех, кто испугался присяги, — в нашем специальном материале из цикла «Судьба, пробитая осколком».
— Сентябрь 2022 года, мобилизация. У тебя на руках бронь от завода — легальный способ избежать окопов. Почему ты отказался от неё? Не жалеешь сейчас?
— Не жалею. Ситуация простая: ребят мобилизовали, они ушли. А я что? Прятаться за чужими спинами не в моих правилах. Если бы сейчас всё повторилось, я бы снова сделал тот же выбор. Конечно, фраза «Кто, если не я?» звучит заезженно. Каждый рождён для своего дела: кто-то у станка стоять, кто-то с автоматом бегать. Но есть категория людей, которые просто не могут остаться в стороне.
— Многие говорят, что основной мотив добровольцев — деньги.
— Деньги — мотивация неплохая, глупо отрицать. Кто-то, возможно, хочет заработать, обмануть судьбу и вернуться богатым. Но лично я за рублём не гнался. Скажу больше: на заводе я мог бы зарабатывать сопоставимые суммы, находясь в тепле и безопасности. На фронте деньги имеют другое свойство — они не копятся. Моя карта была у мамы, и я постоянно звонил: «Переведи 70 тысяч на спутниковый терминал, переведи на одежду». Там ты тратишь зарплату на то, чтобы выжить и быть на связи.
— Как проходил день, когда ты решил уйти?
— Я состоял в людском мобилизационном резерве. Нас собрали по повесткам, привезли в Архангельск. Но когда начали проверять документы, выяснилось, что заводчан трогать нельзя — у нас бронь. Развернули домой. Позже начали забирать тех, кто к заводу отношения не имел. И тогда мы решили: если идти, то всем вместе. Нас было четверо — тех, кто отказался от брони и подписал контракт. Саша Кочилов, позывной «Старый», — он погиб. Студенцов, позывной «Татарин», и Денис Гленов, позывной «Помор», — они продолжают выполнять задачи.
— Помор — популярный позывной в наших краях.
— Да, очень. Встречал Поморов и из Северодвинска, и даже, как ни странно, с Сахалина. Видимо, дух Севера везде силён.
— Как семья приняла твое решение?
— Отцу я сказал сразу, как решил подписать контракт. У нас состоялся мужской разговор. Я объяснил: «Пап, мои ребята там, я не могу здесь сидеть». Он ответил прямо: «Смотри, жизнь одна. Можешь не вернуться, можешь вернуться калекой». Он понимал риски, но принял мой выбор спокойно. Маме я сказал в последний момент, когда уже всё было решено. Конечно, были слёзы: «Зачем? У тебя же бронь!» Она говорила, что если я не вернусь, то и им жить незачем.
— Ты единственный сын?
— Есть старшие брат и сестра. Кстати, друзьям я вообще ничего не говорил. Зачем эти лишние проводы? Многие узнали, что я на СВО, только когда я уже получил ранение.
— У тебя был боевой опыт до спецоперации?
— Я был связистом, работал на командно-штабных машинах и релейных станциях. Был контрактником, прошёл Сирию. Потом уволился, вернулся в Северодвинск, год проработал на заводе — и снова в строй.
— Откуда в тебе это? Воспитание? Сейчас ведь модно говорить, что армия — это потерянный год жизни.
— Я смотрю на нынешних родителей — и страшно становится. И папы, и мамы твердят сыновьям: «Не ходи, не теряй время». У меня было иначе. Отец — мичман запаса, служил на подводных лодках в реакторном отсеке. А про прадеда мы узнали правду, только когда нашли архивы. Всю жизнь он говорил, что был поваром. Оказалось, разведчик, чекист. Два ордена Красной Звезды. Ходил за линию фронта, брал «языков», был ранен. Видимо, гены пальцем не раздавишь. Я не мог поступить иначе, потому что за моей спиной стоят они.
— Почему позывной «Моряк»?
— Отец служил на флоте. Когда я уходил, он сказал: «Бери позывной «Моряк». В память о нём.
— А стрелковая подготовка? Многие жалуются, что на «срочке» автомат держали только на присяге.
— У нас в Архангельске было наоборот. Мы выезжали на полигон каждый вторник и четверг. Стреляли столько, что от запаха пороха и грохота уже тошнило. Доходило до смешного: мы, старослужащие, специально записывались в наряды дневальными, мыли полы, лишь бы не ехать на стрельбище. Но сейчас я понимаю — это была лучшая школа. Руки запомнили оружие так, что это стало рефлексом. И там, «за ленточкой», это сработало.
— Как готовили перед отправкой на СВО?
— Сначала в Печенге. Там было дня три-четыре на «вспомнить всё»: стрельбы, гранаты, сапёрное дело. А настоящая наука началась «за ленточкой». Нас собрали между Мариуполем и Донецком, в районе поселка Азов. Туда свезли всю 200-ю бригаду. Приехали инструктора — звери. Без погон, без знаков отличия, но их даже полковники слушали с открытым ртом. Вот там нас натаскали по-настоящему. Как штурмовать лесополку, как идти цепью, «ёлочкой», как сектора держать. Объясняли тактику: сначала работают гранатометчики, потом снайперы, потом пехота. Заход под выстрел РПГ — это целая наука. Выстрел — разрыв — пехота рывком вперёд, пока враг голову не поднял. Залегли. Снова выстрел РПГ — снова рывок. И так до самой траншеи. Если есть БМП, идём под броней, но БМП — цель номер один, ее могут сжечь. Поэтому в каждом отделении свой снайпер-наблюдатель, чтобы подавить любую угрозу.
— Знания пригодились?
— В лагере отлично показали, как жгуты накладывать, как раненого эвакуировать. Это и в мирной жизни нужно знать. И ещё один важный урок нам дали спецы по ЗГТ (защите гостайны). Они сразу сказали: «Выкиньте свои «тапики»».
— «Тапики» — это кнопочные телефоны? Обычно же говорят, что они безопаснее.
— Миф. Нам объяснили так: кнопочный телефон работает в сетях 2G. Старая аппаратура. РЭБ и пеленгаторы противника заточены именно под этот сигнал. Тебя засекают в три счёта. А вот обычный смартфон на «Андроиде» безопаснее, если с умом. В России отключаешь геолокацию, все гугл-сервисы, и всё. Для сети ты завис где-то в Северодвинске. На Украине ты с ним ходишь, и тебя гораздо сложнее вычислить, потому что сигнал другой, он теряется в массе.
— Сборы на фронт — удовольствие дорогое. Много пришлось докупать уже на месте?
— Дома мы взяли минимум, а там, на месте, поняли реальный расклад. Говорят, что в армии всё выдают. Да, выдают: бронежилет и каску старого образца. Надеваешь всё это — на тебе 50 килограммов. Далеко ты в этом убежишь? Через два километра ноги отнимутся. Поэтому мы сами покупали облегчённые плиты, плитники (чехлы для бронежилетов), разгрузочные пояса. Обувь уставную сразу домой отправляли, брали нормальные тактические ботинки, трекинговые носки. Армия выдала, по сути, только жгут и промедол.
— Когда всё началось, о чём ты думал? Ты, человек, прошедший Сирию, видевший войну в лицо, — что чувствовал ты?
— Я знал: это надолго. Иллюзий, что всё закончится до зимы, у меня не было. Всё это нужно было решать ещё в четырнадцатом году, пока они не врылись в землю, не залили донбасскую степь бетоном, не превратили каждый поселок в крепость. Они готовились восемь лет. И готовились хорошо. У меня товарищи служили в 200-й и 61-й бригадах. Двухсотую, считай, разбили сразу. Они шли колоннами, машина к машине, словно на параде. Думали, прогулка. А их начали жечь всем, что было под рукой. Мой друг из 61-й погиб там же, на Донецком направлении. Глядя на это, я понимал: лёгкой крови не будет. Парням из резерва говорил прямо: «Ждите мобилизацию». Они отмахивались: «Да брось, наши сейчас зайдут и всё решат». А я им: «Помяните моё слово». На следующий день объявили частичную.
— Где ты принял первый бой?
— Под селом Керменчик, на Донецком направлении. Нас придали 155-й бригаде. Шли колонной через деревни. Всё вокруг разбито, черно. И вдруг — дети. Видят русскую технику, выходят на обочину и встают на колени. Просто стоят и смотрят. Мы им сухпайки, тушенку на ходу с брони кидали… Останавливаться нельзя — секунда промедления, и прилетит. Нас Бог отвёл тогда. Чуть не свернули на дорогу, которую птурщики пристреляли. Догоняет «уазик», машут руками: «Не суйтесь туда! Там за вчера семнадцать коробочек сожгли». Командир наш, царствие ему небесное, спрашивает: «Объезд есть?» — «Есть, — говорят, — левее берите, через лесополку». Добрались ночью. Темнота, усталость такая, что ног не чувствуешь. Командир нашёл какой-то дом: окон нет, внутри свалка. «Заходите, — говорит, — всё равно деваться некуда». Мы зашли, мусор ногами разгребли. Время — пятый час утра. Я спальник прямо на кучу хлама бросил и рухнул. Думал, хоть час посплю. А в шесть утра нас накрыло.
— Технику потеряли?
— Побило сильно. У «мотолыги» (МТ-ЛБ) ленивец оторвало, броню прошило. БТР осколками посекло, БМП досталось. Решили уводить машины глубже в тыл. Механик наш погнал «мотолыгу». Враг поднял «птичку», срисовал его и тут же начал класть мины. Мы по рации орём: «Жми! Уходи!» Он газу даёт, мотор ревёт, и тут — разрыв. Снаряд лёг метрах в двух. Многотонную машину аж подбросило, как игрушку. Страшно. Тогда мы впервые поняли, куда попали. Только зашли — и сразу под огонь. Но миномет — это ещё полбеды. Страшнее всего — танк.
— Почему?
— Ты не слышишь выхода. У пушки снаряд летит быстрее звука. Ты слышишь разрыв одновременно с выстрелом. У тебя нет даже доли секунды, чтобы упасть. У нас так товарища ранило. Командир только успел крикнуть: «Танк!», и тут же прилёт. Одного парня убило сразу. А Завару, земляку моему из Северодвинска, бок разворотило осколком. Успели перетянуть, кровь остановить, не дали вытечь.
— Выжил?
— Выжил. Это у него уже второе ранение было. Подлечился — и снова туда, «за ленточку». У нас все, кто жив остался, вернулись обратно. Такая работа.
— Пленных видеть доводилось?
— Только издали, когда их уже грузили в машины. На нашем участке блиндажи были зачищены подчистую. У «двухсотой» тактика простая: сперва идут штурмовики. Если атака захлебывается, если штурмовые группы заканчиваются — заходит пехота, переквалифицируется в штурмовиков и продолжает работу. Помню, как брали Водяное. Впереди шли мобилизованные ребята: северодвинцы, архангелогородцы — они нам путь пробивали. Вот они пленных брали. Они рассказывали: подходишь к блиндажу — чёрная пасть в земле. Кричишь туда: «Сдавайся! Выходи!» Оттуда голос: «Да-да, выхожу». А сам только ждёт, когда силуэт в проёме появится. Делаешь шаг — и навстречу очередь. Тут уже не до дипломатии. Не хочешь по-хорошему — лови гранату в нору. Глухой хлопок, пыль, тишина. Мы им хотя бы шанс даём, время подумать. Они же с нами не церемонятся: чуть завидят — выпускают рожок, не спрашивая фамилии.
— На какой дистанции был твой самый ближний бой?
— Мы шли через Пески и Водяное, заходили на Тоненькое. Разведка доложила: «Там сидит вялая пехота. Ваша задача — зайти, уничтожить, закрепиться. Следом подтянутся морпехи». Звучало просто. Шли долго, плутали — нас высадили не там, пришлось наматывать километры пешком. По пути встретили минометчика. Он спросил, куда мы. «На 107-ю точку, закрепляться», — отвечаем. Он посмотрел на нас тяжело и сказал: «Если дойдёте, это будет чудо».
— Выкуривали вас.
— Именно. Группа из шести наших, что успела уйти вперёд, вернулась. Танки их прижали к земле и погнали обратно к нам. А следом пошла пехота противника. Первую атаку мы отбили — поднялись в полный рост и встретили их плотным огнём.
— Прямо в чистом поле?
— Да. «Кишка» — это просто щель в земле. Шаг влево — минное поле, шаг вправо — позиции врага. Отступать некуда. Противник понял, что в лоб нас не взять, и начал методичное уничтожение. С дронов посыпались ВОГи, танки били прямой наводкой. Когда работают танки, это не просто страшно. Земля дрожит так, что внутренности подпрыгивают. Рядом гибли товарищи. Кому-то оторвало пальцы, кого-то посекло осколками. Мой командир погиб в двух метрах от меня. Танковый снаряд ударил в бруствер перед ним. Его накрыло сразу, а меня отшвырнуло взрывной волной в стенку окопа.
— Контузия?
— Лёгкая. Я вскочил, побежал к товарищу, позывной «Старый», с которым мы призывались. Трясу его, а он не реагирует. У позывного «Ангел» пальцы на ногах оторваны… Я кинул ему жгут: «Мотайся сам, я держу сектор». Вышел в эфир на комбата: «Сугроб — двести. Нужна помощь». В ответ сухое: «Доложите обстановку». Я начал материться в рацию. А потом эфир умер. Тишина. Я пополз к выходу из траншеи, чтобы держать оборону. И тут прилетело. Первый осколок вошёл в стопу, перебил нервы. Я ползу и понимаю — ноги нет. Не чувствую её. Оглянулся — нога на месте, но не работает.
— Боли не было. Шок?
— Танковый снаряд имеет высокую температуру, он мгновенно прижигает рану, запекает нервные окончания. Ты просто выключаешься. Второй взрыв прогремел совсем рядом, метрах в двух. Осколки посекли голову. В ушах звон, свист. Я совершил ошибку — вколол себе промедол. При контузии это смертельно опасно, риск кровоизлияния. Вколол половину, вспомнил запрет, разжал тюбик, и он вытек обратно в шприц. Я перевернулся на спину, потом на живот. Мыслей не было. Только тупое безразличие: погибну — значит погибну. Выживу — хорошо. И свет погас. По нам били пять или шесть часов. Я был без сознания часа четыре. Для тех, кто в бою, время исчезает. Два прилёта могут показаться вечностью, а часы обстрела пролетают как миг. Лёгкие раненые уползли сами. Меня сочли мертвым. Пока я лежал в той траншее, в Северодвинск уже позвонили. Отцу сказали: «Ильи больше нет». Мама была на работе, отец забрал её, ничего не говоря. Дома у него потекли слезы: «Илюшки нет». У мамы истерика, горе…
— Как узнали, что ты жив?
— Спасибо Лешему. Он полз мимо и сказал Алексу: «Морячок живой, тащите его». Ему ответили: «Да он «двухсотый», не дышит». Леший настоял: «Пульс есть, нитевидный, но есть». Меня вытащили. Эвакуировали только на следующее утро, в 11 часов. Оттащили в «желтую зону» — метров сто от боя, накрыли спасательным одеялом.
— Помнишь, что чувствовал, когда очнулся?
— Говорить не мог, только мычал. Пока был в отключке — абсолютная темнота. Ни света, ни тоннелей. Просто тебя нет. На эвакуации медики разрезали на мне всю одежду — куртку, штаны. Искали ранения. У меня перчатка была в чужой крови, они решили, что рука пробита, изрезали всё. Перчатки я сохранил. Единственное, что осталось от той формы. Эвакуация сработала как часы. 21-го числа меня вытащили с поля боя, переправили в Донецк. Оттуда вертолетом в Ростов, а 23-го утром я уже лежал в Москве.
— Врачи поставили на ноги?
— В Москве лежал то ли в Бурденко, то ли в филиале под Балашихой — память тогда подводила. Персонал золотой. Даже режим нарушать позволяли: если боец неходячий, но курит, вывозили на каталке или разрешали прямо в палате, у окна. А вот в Ростове все было в тумане. Меня с поля боя, грязного, в крови, просто кинули на койку. Я ни говорить, ни шевелиться не мог. Там меня родители и нашли. Сосед по палате дал телефон. Я тогда мог связать от силы три-четыре слова, потом сознание уплывало. В голове крутился единственный номер, который помнил наизусть, — друга детства, он его со школы не менял. Набрал, прохрипел: «Скажи родителям, я живой». И отключился. Друг позвонил моим.
— Не поверили?
— Они не знали, чему верить. По официальным каналам я числился погибшим. Сообщил командир. Там, в «кишке», была неразбериха. Мои сослуживцы вышли раньше, а я остался лежать. Они решили — всё, конец. Один боец позвонил жене, та передала моим: «Морячок — «двухсотый»». А на деле погиб другой парень, Саша, а я выжил. Судьба перетасовала карты. Потом, 22-го числа, снова звонок: «Морячок дышит, вроде жив». У отца ступор. Они пошли в военкомат, там дали номера госпиталей. Родители винят военкомат, но те-то при чём? Они лишь передают сухие сводки: «убыл», «прибыл», «нет в списках».
— Сколько дней прошло перед воскрешением?
— Три дня. Пока я сам не прорвался через друга. Приехали сразу. Сначала отец с братом, потом мама. Слёзы, конечно. Кто-то говорит: «Мужчины не плачут, это слабость». Глупости это. Когда видишь живого сына, которого уже похоронил… У меня тогда было шоковое состояние, я был не в себе. Отца даже матом посылал, маму почему-то нет.
— Болевой шок?
— Осколки в голове долго найти не могли. Я жаловался на дикую боль, показывал на висок. Только на шестой или седьмой день сделали обследование. Нашли два металла в черепе. Сразу под капельницу — ввели в медикаментозный сон, чтобы мозг разгрузить. Лежал с открытыми глазами, но ничего не соображал. Тело не слушалось. Потом уже в Североморске на КТ нашли еще один осколок — в шее. Зашёл через плечо, глубоко засел. Доставать не рискнули — слишком опасно для жизни.
— Ранение напоминает о себе?
— Врачи запретили летать самолетами: перепады давления могут сдвинуть осколок. Он и так на пару миллиметров сместился. Раньше КТ делали раз в полгода, теперь каждые три месяца надо.
— Как проходит адаптация? Нашёл себя на гражданке?
— Пока не нашёл. Вернулся на завод, сейчас в отпуске. Руки привыкли к автомату, а тут станок, план, суета… В армии все просто: есть приказ, есть враг, идёшь вперёд. А здесь тысячи лишних движений, смысл которых ускользает.
— Семья?
— Разведён, но с бывшей женой отличные отношения, дружим. Дочке скоро шесть лет. Хобби — вожусь с племянниками, учу их тактике с игрушечными бластерами. Как заходить, как стрелять. Иногда зовут к ребятам на сборы, инструктором, делюсь опытом.
— У тебя на груди иконостас. За что медали?
— Самая главная — медаль «За храбрость» II степени.
— Если бы не здоровье, вернулся бы на фронт?
— Если бы не здоровье, вернулся бы повторно к своим ребятам, которые проверены. Когда меня списали, я пытался уйти снова. Но меня через военкомат не берут. А уходить через частные военные компании, через «Барсы» — нет гарантии поддержки родителям, если что-то со мной случится. А в Минобороны есть.
— Все выплаты получил от Министерства обороны?
— Да, получил все выплаты от Министерства обороны — по ранению, по категории Д, сейчас жду выплаты за военную ипотеку. У меня три контракта было.
— Что бы ты сказал будущим воинам, которые хотят отправиться в зону Специальной военной операции?
— Что я могу сказать? Люди, которые подписывают контракт, должны понимать, куда они идут, у них должна быть холодная голова. Не надо думать о семейных проблемах, голову себе забивать чем-либо иным, лишним, потому что там нужно думать только о той ситуации, где ты находишься. Здоровье — главное. И вернуться живым оттуда, потому что дома ждут.
Материал из газеты "Северный рабочий"
Степан ЯДОВИН
Фото из личного архива Ильи Владимирова
