Четыре года Андрей кривил губы каждый раз, когда я упоминала маму.
— Опять твоя мамаша просит?
Не просила она. Я сама отвозила ей деньги. Пять тысяч в месяц. Иногда семь, если нужно было на лекарства.
Мама живёт на пенсию в двенадцать тысяч. Коммуналка съедает четыре. Остальное — на еду и таблетки. Вот и вся математика.
Андрей это знал. Но каждый раз морщился, будто я вытаскиваю деньги из его кармана.
— Может, она на работу устроится наконец?
Маме шестьдесят восемь. Больное сердце и артроз. Но Андрей считал, что это отговорки.
Его мать — Валентина Петровна — работала до семидесяти. Бодрая, в спортивном костюме, с укладкой. Каждое воскресенье приходила к нам с пирогами и советами.
— Вот Валентина Петровна — вот это женщина, — говорил Андрей. — А твоя сидит дома и ноет.
Я молчала. Вытирала стол. Складывала его носки. Переводила маме деньги со своей карты и удаляла уведомления, чтобы он не видел.
Валентина Петровна действительно была хороша собой. Красилась, следила за фигурой. Работала в бухгалтерии какой-то конторы. Получала прилично, жила в собственной двушке. Гордилась независимостью.
— Я никогда никого ни о чём не прошу, — любила повторять она. — Сама всего добилась.
Андрей восхищался. Я кивала. А потом ехала к маме с пакетом продуктов и чувствовала, как сжимается что-то в груди.
Мама встречала меня в старом халате, заваривала дешёвый чай. Улыбалась виновато.
— Не надо было, Лен. Я бы справилась.
Знала бы она, как я устала от этих слов.
В январе Валентина Петровна позвонила Андрею. Он слушал, хмурился, кивал, хотя его никто не видел.
— Понятно. Ну давай разберёмся.
Положил трубку и посмотрел на меня.
— Маме нужна помощь.
Я резала лук. Нож застыл на доске.
— Какая?
— Денежная. Контора закрылась. Её сократили. Пенсия маленькая, оказывается. Она не доплачивала какие-то взносы. В общем, не хватает ей.
Я продолжила резать. Лук щипал глаза, и это было кстати.
— Сколько надо?
— Тысяч пятнадцать в месяц. Может, двадцать. Она посчитает точнее.
Двадцать тысяч. В четыре раза больше, чем я помогала маме.
— И что ты думаешь? — спросила я, не поворачиваясь.
— Ну, поможем, конечно. Она же мама.
Вот тут-то меня и отпустило. Что-то внутри щёлкнуло, как выключатель.
Я положила нож. Вытерла руки. Повернулась к Андрею.
— Нет.
Он не понял. Моргнул.
— Что нет?
— Не дам денег твоей маме.
Андрей уставился на меня, как на сумасшедшую.
— Ты чего? Это же моя мать!
— Ну да. Твоя. Вот ты и помогай. Из своих денег.
— У меня нет таких денег! Ты же знаешь, у меня кредит на машину!
Знала. Ещё знала, что он каждую субботу ходит в баню с друзьями за три тысячи. Что курит сигареты по двести двадцать рублей пачка. Что меняет телефоны каждый год.
— Тогда проблема, — сказала я спокойно. — Но моих денег не будет.
Он побагровел.
— Да ты охренела вообще! Я столько лет твою мамашу терплю, а ты...
— Тихо, — перебила я. — Моя мамаша — это мои деньги. Твоя — твои.
— Я не отказывался помогать!
— Врёшь.
Слово упало между нами, как топор. Андрей сжал кулаки.
— Что ты сказала?
— Я сказала — врёшь. Три года назад мама попросила десять тысяч на операцию. Ты сказал, что не дашь ни копейки. Помнишь?
Он молчал.
— Два года назад ей нужно было пять тысяч на зубы. Ты сказал, пусть в бесплатной поликлинике лечится. Помнишь?
Молчал.
— Полгода назад я просила помочь с ремонтом в её квартире. Ты сказал: «У твоих что, совсем денег нет?» Помнишь теперь?
Лицо у Андрея стало серым.
— Это другое...
— Нет. Это то же самое. Только теперь не моя мама просит. А твоя.
Я развернулась и ушла в комнату. Закрыла дверь. Села на кровать. Руки дрожали, но внутри было странное спокойствие.
Первый раз за четыре года я не промолчала.
Андрей ушёл хлопнув дверью. Вернулся поздно ночью. Не лёг рядом, остался на диване.
Утром он пытался говорить. Мямлил что-то про то, что я неправильно поняла. Что он не хотел обидеть. Что просто...
— Просто моя мама — это нищебродка, а твоя — королева? — договорила я за него.
Он вздрогнул.
— Я так не говорил.
— Говорил. Не этими словами, но говорил.
Неделю мы почти не разговаривали. Валентина Петровна звонила каждый день. Андрей трубку брал на балконе, шептался. Я делала вид, что не слышу.
Потом он попробовал ещё раз.
— Лен, ну давай хоть десять тысяч. Маме совсем плохо.
— А моей маме четыре года было хорошо, да?
— Господи, ну что ты припёрлась!
— Я не припёрлась. Я вспомнила.
Он не нашёлся что ответить.
Валентина Петровна в итоге устроилась консультантом в магазин. Получает копейки, но хватает. Съехала из двушки в однушку попроще. Больше не печёт пироги и не приходит с советами.
Андрей ходит мрачный. Иногда бросает фразы вроде: «Мог бы и не жениться на тебе».
Я не отвечаю. Просто продолжаю жить. Перевожу маме деньги, как и раньше. Только теперь не прячусь.
Интересно, что изменилось на самом деле? Ничего. Я всё так же помогаю маме. Андрей всё так же недоволен. Только теперь его мама знает, каково это — просить и получать отказ.
И я знаю, каково это — сказать нет.
В марте Валентина Петровна столкнулась со мной в подъезде. Я поднималась с сумками, она спускалась. Остановилась. Посмотрела сверху вниз.
— Ты его настроила против меня.
Я переложила сумку из руки в руку.
— Я ничего не настраивала. Я просто не дала денег.
— Сын должен помогать матери!
— Должен. Из своих денег.
Она всплеснула руками.
— Какая ты чёрствая! Я всегда говорила Андрюше, что ты холодная.
Я пожала плечами и пошла дальше. Сумки тяжёлые, спина ноет. Но на душе легко.
Холодная. Пусть.
Хуже быть удобной.
В апреле Андрей съездил к матери. Привёз оттуда пакет с её вещами — старые сервизы, какие-то платки. Сказал, что она распродаёт всё ненужное.
— Видишь, до чего ты её довела? — бросил он.
Я разбирала пакет. Сервиз был красивый, довоенный ещё. Платки — натуральный шёлк.
— Сколько она за это выручила?
— Тысяч двадцать.
— Значит, могла. Просто не хотела.
Он развернулся и вышел. Хлопнула дверь. Я сложила платки в шкаф. Сервиз убрала на антресоли.
Может, когда-нибудь подарю маме.
Сейчас начало лета. Андрей почти смирился. Иногда ещё бурчит что-то про бессердечность. Но деньги у меня больше не просит.
Валентина Петровна с нами не общается. Передаёт через Андрея, что я разлучила их. Что раньше он был хорошим сыном.
Он и сейчас хороший сын. Возит ей продукты раз в неделю. Помогает с ремонтом, если что-то сломалось. Просто не даёт денег.
Как я не давала своей маме из его кармана.
Справедливо, по-моему.
Мама об этой истории ничего не знает. Я не рассказываю. Зачем? Она всё равно будет переживать. Скажет, что не надо было из-за неё ссориться.
Но я не из-за неё поссорилась с Андреем. Я из-за себя.
Из-за того, что четыре года слушала усмешки. Из-за того, что терпела пренебрежение. Из-за того, что молчала, когда хотелось крикнуть.
Теперь я не молчу.
Может, это и есть главное, что изменилось. Не деньги, не помощь. А то, что я научилась говорить нет.
Вчера Андрей пришёл с работы и сказал:
— Мама спрашивает, приедем ли мы на её день рождения.
Я помешивала суп. Ложка мерно постукивала о край кастрюли.
— Ты поедешь?
— Ну да. Она же мама.
— Тогда поезжай.
Он нахмурился.
— А ты?
— Я к своей маме поеду. Ей тоже скоро день рождения.
Он хотел что-то сказать, но передумал. Кивнул и ушёл на балкон курить.
Я выключила газ и накрыла кастрюлю крышкой. За окном кричали дети во дворе. Соседи сверху передвигали мебель. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Только теперь в ней есть место и для моего нет.
А как думаете, помирились ли мы с тех пор по-настоящему?
Валентина Петровна теперь жалуется всем знакомым, что сын женился на жадной. Моя мама удивилась, когда я приехала к ней на день рождения без Андрея, но промолчала. Соседка тётя Света, которая дружит с Валентиной Петровной, в лифте отворачивается. А Андрей иногда смотрит на меня так, будто видит впервые.