— Ты же больше получаешь, вот и переводи ей каждый месяц, — бросил Олег, даже не поднимая глаз от телефона.
Я стояла у плиты, помешивала суп. Ложка звякнула о край кастрюли громче, чем надо.
— Сколько?
— Двадцать две. До конца года. Мама влипла, ну что теперь.
Влипла его мама в кредит на новый диван и холодильник. Влипла, потому что уже третий раз берёт и не рассчитывает. А платить, конечно, мне.
Я не ответила. Выключила газ и вытерла руки. Олег подумал, что я согласилась.
Так всегда у нас устроено: если я не кричу, значит, приняла. Если молчу, значит, смирилась. Если не хлопаю дверью, значит, можно дальше.
Но в этот раз я просто решила не тратить слова.
Первую неделю я ходила как обычно. Варила, стирала, гладила его рубашки. Олег расслабился окончательно. Даже шутить начал: мол, ты у меня золотая, мама так радуется, что ты понимающая.
Понимающая.
Я улыбалась и кивала. А сама каждый вечер после работы садилась с ноутбуком и выписывала цифры. Наши общие траты за полгода. Его личные — за год. Сумма росла, как тесто на дрожжах.
Рыбалка с друзьями каждые выходные — десять тысяч в месяц, минимум. Новый спиннинг в марте — пятнадцать. Экипировка для охоты — двадцать восемь. Абонемент в тренажёрку, который он забросил через месяц, но не отменил — три с половиной.
А я ношу одни и те же джинсы третий год. Парикмахерская — раз в полгода, и то стригусь у знакомой за полцены. Косметику покупаю в масс-маркете. На себя трачу от силы пять тысяч в месяц.
На вторую неделю я начала переводить деньги. Но не его матери.
Открыла счёт в другом банке. На своё имя. Перевела туда зарплату за месяц. Потом ещё половину того, что лежало на карте.
Олег не замечал. Он вообще не следил, сколько у меня денег. Главное, чтобы холодильник был полон, а его носки лежали стопкой.
Я перестала покупать его любимую колбасу. Взяла подешевле. Он поморщился, но промолчал. Перестала брать дорогой кофе — он буркнул что-то, но не придрался.
Каждая мелочь, каждая сэкономленная сотня уходила на тот счёт. Моя заначка росла.
На третьей неделе я зашла в отделение банка. Консультант — девушка с усталым лицом и хорошим маникюром — выслушала меня и кивнула.
— Понятно. Вам нужен отдельный счёт для зарплаты, правильно?
— Да. И чтобы никаких уведомлений на домашний адрес.
— Только электронные?
— Только на мою почту.
Она пробила что-то в компьютере, распечатала договор. Я расписалась три раза. Вышла на улицу, и впервые за три недели по-настоящему выдохнула.
Вечером того же дня Олег пришёл злой. Швырнул куртку на кресло.
— Ты переводила?
— Что?
— Маме. Ты ей переводила уже?
Я помешивала чай. Ложечка звякала о стенки кружки. Раз. Два. Три.
— Нет.
— Как нет? Олег шагнул ближе. — Мы же договорились.
— Ты договорился. Сам с собой.
Он опешил. Я видела, как дёргается желвак на скуле. Раньше я бы испугалась, начала бы оправдываться. Но сейчас я просто достала телефон и открыла таблицу.
— Смотри. Вот твои траты за год. Вот мои. Разница в сто двадцать три тысячи. Это только то, что я смогла найти по чекам и переводам.
Он смотрел на экран, моргал. Не понимал, что происходит.
— Ты что, следила за мной?
— Я считала деньги. Наши общие деньги.
— Это другое!
— Нет. Это то же самое.
Я положила телефон на стол. Села. Руки не дрожали.
— Я не буду платить кредит твоей матери. Если она влипла, пусть сама выпутывается. Или ты ей помогай. Из своих денег.
— У меня нет таких денег!
— Вот именно.
Тишина стояла такая, что слышно было, как гудит холодильник на кухне. Где-то за стеной хлопнула дверь. Соседка снизу включила телевизор.
Олег сел напротив. Провёл рукой по лицу.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— И что теперь?
Я встала. Налила себе ещё чаю. Села обратно.
— Теперь я плачу только за свою половину. Продукты, коммуналка, всё остальное — пополам. Точно пополам. И никаких кредитов за других людей.
— Мама не другой человек!
— Для моего кошелька — другой.
Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Может, так и было. Раньше он видел удобную жену. Теперь сидела просто женщина, которая устала.
Он ушёл к матери. Позвонил через час, орал в трубку, что я бессердечная. Я положила телефон экраном вниз и доела ужин.
Вернулся он поздно ночью. Лёг, отвернувшись к стене.
Утром я встала, как обычно. Сварила себе кофе. Один. Олег вышел на кухню, посмотрел на пустую турку и ушёл, не завтракая.
Три дня мы почти не разговаривали. Я готовила себе, он заказывал доставку. Я стирала свои вещи, его оставались в корзине. Холодильник я разделила полками: верхние — моё, нижние — его.
Он не верил, что я всерьёз.
На четвёртый день позвонила свекровь. Я увидела имя на экране и сбросила. Перезвонила. Сбросила снова. Тогда она написала.
«Неблагодарная. Я тебя в семью приняла как родную».
Я заблокировала номер.
Вечером Олег пришёл с букетом. Дешёвые хризантемы из ларька у метро. Раньше я бы растрогалась. Сейчас просто поставила в вазу, не сказав спасибо.
— Ну что ты злишься, — начал он. — Ну давай я маме сам буду помогать. Понемногу. А ты как раньше.
— Как раньше не будет.
— Почему?
Я посмотрела на него. На мятую рубашку, которую он в третий раз надел немытую. На небритое лицо. На растерянность в глазах.
— Потому что я устала быть удобной.
Он не нашёлся что ответить. Цветы простояли два дня и завяли. Я их выбросила.
К концу месяца деньги на моём новом счету превратились в сумму, от которой становилось спокойно. Не много, но достаточно, чтобы знать: я могу. Могу снять квартиру, если что. Могу прожить пару месяцев без его помощи. Могу сказать нет и не сломаться.
Олег начал подстраиваться. Сам стал покупать продукты, разделил чек пополам. Рыбалку отменил — два раза подряд. В тренажёрку ходил реже. Он старался, и это было видно.
Но я знала: он старается не потому, что понял. А потому, что испугался.
Испугался, что я правда могу уйти. Что удобная жена оказалась не такой уж безотказной.
Я не ушла. Пока не ушла. Но счёт продолжаю пополнять каждый месяц. Двадцать тысяч, как по расписанию.
Свекровь больше не звонит. Передаёт через Олега, что я разрушила семью. Что настоящая жена должна помогать. Что она разочарована.
Олег её слова не передаёт дословно, но я вижу по лицу.
— Мама говорит...
— Не надо.
И он замолкает.
Иногда я думаю, выдержу ли я так долго. Жить рядом, но отдельно. С человеком, который считал меня банкоматом и только сейчас начал подозревать, что я — живая.
Но каждый раз, когда думаю свернуть, вспоминаю ту таблицу. Сто двадцать три тысячи разницы. И двадцать две, которые я должна была отдать чужому кредиту.
Нет, не должна.
Сегодня зарплата. Я перевела двадцать тысяч на свой счёт. Потом десять — на общие расходы. Остальное оставила себе.
Олег молчал. Смотрел в телефон. Я мыла посуду, и губка скрипела о тарелки.
— Ты меня больше не любишь? — вдруг спросил он.
Я не обернулась. Вытерла руки. Повесила полотенце ровно, как всегда.
— Я люблю себя больше, чем твою маму. Это точно.
Он усмехнулся. Нервно так, сухо.
— И что дальше?
Я пожала плечами.
— Посмотрим.
Вот и всё. Никакого громкого финала, никакого хлопка дверью. Просто мы живём дальше. Он — с опаской. Я — с заначкой, которая растёт.
Интересно, как думаете, чем это всё закончится?
Его мать теперь рассказывает всем подругам, что сыну попалась жадная жена. Моя сестра говорит, что я молодец, но боится, что Олег уйдёт. Соседка сверху перестала со мной здороваться — видимо, свекровь успела и до неё достучаться. А коллеги на работе удивляются, почему я вдруг начала ходить на обеды в кафе, а не приносить контейнеры из дома.