Прихожая. Шкаф открыт. На верхней полке — пыль и три коробки.
– Это чьи? – Анастасия держала бордовую пару на вытянутых руках. – Тридцать восьмой. У вас же сороковой.
Любовь Петровна отвернулась к стене.
– Убери.
– Тут бирка. Они новые.
– Убери, говорю.
– Любовь Петровна. Вы их для меня купили?
Свекровь не ответила. Достала из кармана фартука салфетку, промокнула уголок рта. Потом сказала:
– Давно. Ещё до свадьбы.
Анастасия не убрала тапочки обратно.
Анастасия поставила пакет с тряпками на пол и вытащила ключи от машины. Положила на полку у зеркала — рядом с чужой расчёской и флаконом валокордина.
Квартира Любови Петровны пахла чем-то сладким, то ли ванилью, то ли старым кремом для рук. Обои в прихожей отходили у потолка, и Анастасия каждый раз смотрела на этот угол, будто проверяла — отклеились дальше или нет.
– Разувайтесь, – сказала Любовь Петровна из кухни. – Тапки у порога.
Тапки были мужские, сорок четвёртого размера — Владислава. Анастасия сунула ноги и прошла по коридору, шаркая подошвами по линолеуму.
Владислав уже стоял в кухне и пил воду из стакана.
– Мам, мы шкаф сегодня разберём, – сказал он, не оборачиваясь. – Настя поможет.
Любовь Петровна кивнула. Фартук на ней был завязан тугим узлом, хотя плита стояла выключенная.
– Я ненадолго уеду, – добавил Владислав. – На работу заскочу, заберу документы. Через час вернусь.
Анастасия переложила ключи от машины из куртки в джинсы. Час наедине с Любовью Петровной.
– Влад, может, вместе поедем, а потом...
– Насть, ну чего ты, – он допил воду и поставил стакан в раковину. – Мне двадцать минут туда, двадцать обратно. Начните без меня.
Влад уже натягивал ботинки в прихожей. Анастасия не успела сказать ни слова — дверь закрылась.
***
Анастасия осталась одна в прихожей. Из кухни доносился звук воды — Любовь Петровна мыла посуду, хотя посуды Анастасия не заметила.
Шкаф стоял у стены напротив входной двери — старый, с облезлой лакировкой на дверцах. Нижние полки были забиты обувью Владислава — от ботинок до калош, которые носят только пенсионеры. Анастасия присела на корточки и начала вытаскивать по одной паре.
– Любовь Петровна, тут половину можно выбросить, – крикнула она в сторону кухни.
– Ты разбирай, я потом гляну. – Голос свекрови звучал ровно, без интереса.
С нижними она справилась за пятнадцать минут. Анастасия встала, потянулась к верхней полке. Там было темно — полка упиралась почти в потолок, и рука шарила вслепую, натыкаясь на пыльные коробки.
Первая оказалась пустой. Во второй лежали старые босоножки, засохшие от времени. Третья была тяжелее, чем выглядела, и Анастасия перехватила её двумя руками, чтобы не уронить.
Внутри лежали тапочки. Новые, в целлофане. Бирка болталась на резинке — «размер 38, цвет бордовый». Анастасия перевернула находку. На дне белел ценник из магазина, который закрылся, кажется, ещё до пандемии.
Тридцать восьмой. Её размер. Анастасия повернулась к Любови Петровне, но та уже не смотрела на шкаф — стояла в дверях кухни и вытирала руки о фартук.
***
– Это чьи? – Анастасия держала коробку на вытянутых руках, будто та могла обжечь.
Любовь Петровна посмотрела на неё, потом отвернулась к окну.
– Убери обратно.
– Любовь Петровна, тут тапочки. Новые. С биркой. Тридцать восьмой размер. У вас же сороковой.
– Убери, говорю.
Анастасия поставила коробку на нижнюю полку, но не закрыла дверцу шкафа. Бордовые тапочки лежали на белой бумаге, аккуратно завёрнутые в целлофан, будто их положили вчера. Но пыль говорила другое — этим тапочкам было столько же, сколько их браку с Владиславом.
Свекровь не ответила. Прошла на кухню, и Анастасия услышала, как щёлкнул чайник.
– Давай чай попьём, – донеслось из кухни. – Перерыв.
Анастасия пошла следом. На столе уже стояли две чашки — одна с отколотым краем, знакомая по прошлым визитам, и вторая, гостевая, с блюдцем. Та же посуда, то же блюдце — как будто к приходу готовились.
Господи, да к их приходу всегда готовились. Скатерть каждый раз была выглажена так, будто Любовь Петровна утюжила её с утра. Анастасия раньше не задумывалась об этом. Приезжали с Владиславом раз в две-три недели — посидеть, поесть, уехать. Настя отсиживала время и считала минуты, пока Влад болтал с матерью про работу.
А ведь Любовь Петровна звонила. Раз в месяц, иногда чаще. «Настенька, как дела? Может, заедешь?» И Анастасия отвечала одно и то же: «Да, конечно, в выходные с Владом заедем». Свекровь замолкала на секунду — и говорила: «Хорошо. Жду».
Это «жду» Анастасия тоже не замечала. Проскальзывало мимо, как шум за окном.
– Любовь Петровна, – сказала Анастасия, садясь напротив. – Те тапочки. Они ведь мои, да?
Свекровь налила кипяток в обе чашки, не поднимая головы. Пакетик чая она опустила сначала в гостевую — и только потом в свою.
– Пей.
– Вы для меня их купили?
Любовь Петровна молчала секунд десять. Достала из буфета сахарницу, поставила между ними.
– Давно это было, – сказала она и села. – Влад сказал, что женится. Я на следующий день пошла в «Обувной мир» — помнишь, на Ленина был, у остановки? Закрылся потом. Выбирала долго. Думала — вдруг не тот цвет.
Анастасия не перебивала. Свекровь говорила тем голосом, каким обычно перечисляла рецепты — ровно, без пауз, словно боялась остановиться.
– Спросила у Влада твой размер. Он не знал. Я попросила — узнай. Он сказал: тридцать восьмой. Я купила бордовые, потому что думала — к халату подойдут. У меня есть бордовый халат, я его не ношу, большой он мне. Но тебе бы подошёл.
Ну вот, пожалуйста. И халат. Анастасия отпила чай, обжигаясь, и отодвинула чашку.
– Подождите. Вы купили тапочки, когда мы ещё не были женаты?
– За неделю до свадьбы, – кивнула Любовь Петровна. – Положила на полку и думала — вот поженитесь, ты придёшь чай попить. Просто так. Без Влада. Как... ну как дочка.
Последнее слово она произнесла тихо — и тут же развязала фартук, сложила на спинку стула, будто разговор на этом закончен.
Но Анастасия не двигалась. Она перебирала в памяти все визиты за эти годы — и ни в одном не находила себя без мужа. Ни разу. Новый год — с Владиславом. День рождения свекрови — с ним. Даже когда привозила лекарства, звонила из машины: «Влад, спустись, отнеси маме». Сама не поднималась.
А ведь Любовь Петровна звонила. Раз в месяц, иногда чаще. «Настенька, может, заедешь?» Анастасия отвечала: «В выходные с Владом заедем». Свекровь замолкала — и говорила: «Хорошо. Жду».
Это «жду» Анастасия тоже не замечала.
– Я не... – Анастасия отодвинула чашку дальше от себя. – Вы ни разу не сказали.
– А что говорить? – Любовь Петровна выпрямилась на стуле. – Напрашиваться? «Приезжай одна, без сына?» Глупость какая.
– Это не глупость.
– Для тебя — нет. А для меня — да. У вас своя жизнь. Работа. Дела. Зачем тебе старуха с пирожками?
Анастасия хотела возразить, но не нашла слов, потому что свекровь была права — именно так она и думала все эти годы. Любовь Петровна по субботам? Зачем? Есть Владислав, пусть ездит. Его мать, его обязанность. А она, Анастасия, при чём?
При чём.
На столе остывал чай. Сахарница стояла нетронутая — Любовь Петровна помнила, что Настя пьёт без сахара. С самой свадьбы помнила.
– А халат? – спросила Анастасия, сама не зная зачем.
– В шкафу, – ответила Любовь Петровна. – В спальне, на второй полке. Тоже с биркой. Тоже... ну, тоже ждёт.
Любовь Петровна сложила руки на столе и сказала то, от чего Анастасия забыла про чай, про шкаф и про ключи в кармане.
***
– Я тебя ждала, Настя.
Три слова. Любовь Петровна произнесла их, глядя в чашку, и сразу подняла голову, будто испугалась собственного голоса.
– Ждала, что ты... Ну, не обязательно каждую неделю. Хоть раз. Одна. Без Влада. Зайдёшь, сядешь вот тут, – она постучала ладонью по столу, – и скажешь: «Любовь Петровна, налейте чаю». Или просто: «Мам». Мне бы и «мам» хватило.
Анастасия не ответила. Вопрос не давал покоя, но она не решалась его задать: почему не сказала раньше? Ответ был на поверхности. Свекровь не просила, потому что боялась услышать отказ. А Настя не приходила, потому что не считала нужным.
– Я каждый раз, когда вы уезжали, – продолжила Любовь Петровна, – открывала шкаф и проверяла. Дурость, конечно. Что там проверять — лежат и лежат. Но мне казалось... если проверю, значит, в следующий раз. В следующий раз она придёт.
Анастасия нащупала в кармане ключи от машины. Уехать прямо сейчас — нет, Владислав на ней приехал. Позвонить ему? «Влад, забери меня, мне тут неудобно»? Господи, какое «неудобно». Свекровь с самой свадьбы хранила для неё тапочки. И халат. А она — ни разу.
– Для тебя, – повторила Любовь Петровна, и говорила она ровно, будто зачитывала список покупок. – Купила, когда сын сказал, что женится. Думала — будешь приходить в гости. Чай пить. Просто так. – Она замолчала. – Ты ни разу не пришла без него.
Вот оно. Прямым текстом. Без намёков. Без попытки смягчить. Анастасия сидела за столом, и чай перед ней давно остыл, и сахарница стояла ровно посередине — между Настей и свекровью, будто граница. А тапочки лежали в прихожей, на полу, и бирка на них была такая же белая, как в тот день, когда Любовь Петровна принесла их из магазина и убрала на верхнюю полку.
Бирку даже не оторвала. Потому что знала — это не её вещь. Чужая. Для другого человека. Который придёт.
Анастасия встала из-за стола. Коробка с тапочками стояла в прихожей — на полу, где она её оставила.
***
Анастасия присела на корточки у шкафа и достала тапочки из коробки. Целлофан зашуршал — тонкий, хрупкий от времени. Бирка держалась на нитке — белая, с ровным шрифтом. Как будто вчера напечатали.
Она оторвала бирку. Положила на край коробки.
Из кухни не доносилось ни звука. Любовь Петровна стояла в дверном проёме и смотрела, как Анастасия снимает мужские тапки сорок четвёртого размера и ставит рядом.
Бордовые тапочки были чуть жёсткие — новая кожа, ни разу не мятая. Анастасия сунула ногу. Тридцать восьмой — впору, свекровь не ошиблась.
– Любовь Петровна.
– Что?
– Чайник ещё горячий?
Пауза. Потом:
– Подогрею.
Анастасия прошла на кухню в бордовых тапочках. Линолеум под новой подошвой скрипел иначе — не шлёпал, как мужские, а чуть шаркал. Свекровь услышала этот звук, но ничего не сказала. Щёлкнул чайник.
Они сели напротив друг друга. Чашка с отколотым краем стояла перед Любовью Петровной, гостевая с блюдцем — перед Настей. Как всегда. Только сегодня Анастасия не считала минуты до отъезда.
– Я не знала, – сказала она, потому что это была правда. – Правда не знала. Что вы... ждали.
– Я не обижаюсь, – ответила Любовь Петровна. И тут же добавила: – Вру. Обижалась. Первые года три. Потом привыкла.
Привыкла. Анастасия поставила чашку на блюдце. Привыкла, что невестка не приходит. Привыкла проверять тапочки на полке. Привыкла ждать. Это было хуже обиды — потому что обида кончается, а привычка нет.
– Я приеду в среду, – сказала Анастасия. – Одна. Без Влада. Если вы не против.
Любовь Петровна достала из буфета вазочку с конфетами и поставила на стол. Конфеты были «Мишка косолапый» — те, что Настя любила в детстве. Откуда свекровь знала? Влад рассказал? Или угадала?
– А ты не спрашивай, против я или нет, – сказала Любовь Петровна, садясь обратно. – Приезжай и всё.
В прихожей хлопнула дверь — Владислав вернулся. Громко, как всегда, — ботинки об коврик, куртка на вешалку.
– Ну что, разобрали? – крикнул он из коридора.
– Разобрали, – ответила Анастасия.
Владислав заглянул на кухню и задержался в дверях, переводя взгляд с матери на жену.
– О, чай пьёте? И без меня? – Он усмехнулся. – Ладно. Налейте и мне.
Любовь Петровна встала за третьей чашкой. Анастасия допила свой чай. Тапочки на ногах уже не казались жёсткими — кожа подалась, приняла форму стопы, будто ждала именно этого.
Через полчаса они собрались уезжать. В прихожей Анастасия наклонилась, сняла тапочки и поставила у двери — не на верхнюю полку и не в коробку, а просто рядом с тапками Владислава.
– Любовь Петровна.
Свекровь стояла в дверях кухни.
– Оставлю тут, – сказала Анастасия. – До среды.
Ключи от машины лежали на полке у зеркала. Анастасия прошла мимо — Владислав и так сядет за руль.
На лестничной площадке она достала телефон. Открыла чат с мужем и набрала: «Влад. Я буду ездить к твоей маме. Одна». Потом стёрла последнее слово и написала: «Сама». Он поймёт. Или нет. Но в среду бордовые тапочки будут стоять у двери — и в этот раз она наденет их сама.