Периодически я встречаю посты коллег, которые описывают трудных или сложных клиентов. Часто даже нет этих самых фраз, обозначающих человека, вместо них либо описание сложностей, либо весьма корректное обозначение «непростой кейс».В комментариях под такими публикациями часто можно встретить одновременно и возмущение тем, что, в принципе, работу с кем-то психолог, который обязан любого клиента если не любить, то видеть исключительно нейтрально, обозначает, как сложную и не всегда приятную, и негодование по поводу того, что всяких там токсиков, абьюзеров и прочих нехороших личностей слишком мягко описывают, как людей, рядом с которыми непросто, а не клеймят позором. Такое вот раздвоение: одновременно уверенность в том, что недостаточно кого-то пристыдили, и в том, что слишком сильно стыдят.
Но знаете, что? Сложные клиенты, действительно, существуют. Это я вам как сложный клиент говорю. Как клиент, которого некоторые коллеги в учебных группах сторонились, которого брали в работу, непременно сверившись прежде, а хватит ли устойчивости и внутренних ресурсов на эту работу. Это я говорю как клиент, который слышал после учебных мини-сессий о том, что с ним было ни разу не просто. Как клиент, рядом с которым терапевтам было страшно, стыдно, беспомощно и бессильно. На грани выносимости. До желания сбежать, завершив поскорее сессию, срочно починить, заставить перестать страдать, а пусть и насилием, если иначе никак. Но дело в том, что все эти чувства и желания коллег, они были очень уместны. Потому что чувствовали они то, что чувствовала я. И сделать хотели то, что хотела бы сделать с собой я. И тот факт, что именно это они внутри себя переживали, был для меня подтверждением, что происходящее внутри меня, действительно, тяжело, что это всё, действительно, хочется прекратить поскорее, пусть и ни разу не бережным способами.
И вообще-то, это же и есть то самое сочувствие, которое порой так сложно найти. Тот самый резонанс, весьма точное понимание, что чувствую я. Не из головы притянутое, не известное, благодаря учебником, а на себе прочувствованное. И тот факт, что иногда терапевты делали в работе что-то не то, он лишь подтверждал, что с тем, что у меня внутри, действительно, сложно понять, как обойтись бережно и аккуратно. Но то, что ни один терапевт не ушёл, не сломался, не вылетел в аффект, который не остановить, было демонстрацией того, что рядом с этим бессилием, беспомощностью, ужасом, стыдом и всем остальным возможно быть. Возможно оставаться. А это то самое знание, в котором я очень нуждалась. Знание, что со мной быть ни разу не просто, но возможно, если найти внутри себя точки опоры. А ведь если другому возможно, значит, и мне самой — тоже.
Я непростой клиент. Всё ещё. Несмотря на годы терапии, на годы совместной работы с одним терапевтом. Мой терапевт чаще всего слышит в свой адрес слова: боюсь тебя, а ведь сейчас я и на тебя злюсь тоже, ненавижу тебя сейчас, что за ерунда между нами опять происходит. Слова любви и благодарности мне доносить сложнее. Да и не успеваю. Впрочем, я вижу периодически улыбку по ту сторону эфира, в ответ на своё «злюсь». И слышу сообщение о том, что злюсь я просто прекрасно. Потому что первые два года злиться я не умела, зато старалась быть максимально удобной, ведь если быть неудобной, то в ответ либо будут убивать, либо бросят. А теперь вот злюсь. И даже могу словами через рот формулировать, чего хочу, просить, а не выглядеть максимально несчастной в ожидании, что заметят и спасут, и даже горевать о том, чего не могу получить. Это колоссальный прогресс. И ни разу не простая совместная работа. От молчания, длиной в целые сессии, от невозможности даже внутри себя сформулировать запрос, от стыда и невозможности говорить о том, что реально болит, от одиночества к совместности и сотрудничеству. И пожалуй сейчас, спустя больше пяти лет вместе, я уже не такой уж и трудный клиент. Скорее — трудолюбивый. Но рядом со мной всё ещё бывает трудно. Как и мне с собой.
И как терапевту мне тоже бывает архитрудно. Трудно, страшно, стыдно, непонятно-растерянно, хаотично, тревожно, горько, вязко, тяжело, неповоротливо, беспомощно, бессильно, неустойчиво-шатко... Не потому, что клиент плохой. Но потому, что внутри ему плохо. И трудно, да. Трудно, страшно, стыдно, непонятно-растерянно, хаотично, тревожно, горько, вязко, тяжело, неповоротливо, беспомощно, бессильно, неустойчиво... И это нормально. Не должно быть легко с тем, что лёгким не является. С тем, что тяжело для любого смертного. Не должно быть радостно рядом с горем, ясно-понятно в неразберихе хаоса, неподвижно — посреди урагана, быстро там, где нет сил даже на неспешное, нестрашно — вглядываясь в чей-то персональный ад. Технически возможно, но тогда сложно сочувствовать, сопереживать, понимать, с каким объёмом боли, сложно переносимых чувств, с каким объёмом трудного и тяжёлого живёт человек напротив. И тогда трудно становится находить сочувствие.
Не должно быть легко с тем, что лёгким не является. С тем, что тяжело для любого смертного. И нормально хотеть сбросить это ни разу не лёгкое. Сбросить, уничтожить, превратить в лёгкое, а если невозможно, то, хотя бы, обесценить или перестать видеть и чувствовать. И именно этого часто хочет внутри себя клиент. А иногда только это и может. Отщеплять и вытеснять, отрицать, уничтожать, обесценивать, анестезировать, отдавать другому... Но у меня, как у терапевта, есть чуть больше навыков саморегуляции, чуть больше чувствительности к себе, чуть больше способности находить в моменте ресурсы, на которые я могу опереться. И поэтому я могу вот это всё хотеть, но находить способы не делать, а оставаться рядом.
Оставаться рядом и не давать себе нырять в бездну другого, как в омут, с головой, а аккуратно то приближаться и присматриваться, то отходить подальше и смотреть на другое, и клиенту не давать нырять, даже если отчаянно хочется. Оставаться рядом и помнить о себе, замечая, когда мои границы пытается снести внутренний хаос другого, по-возможности не давая этому хаосу разрушать своё, но и не ожидая, что другой как-то этот хаос мгновенно и легко остановит усилием воли, будучи уже снесён и размотан во все стороны. Оставаться рядом в вязкозти, изучая механику той вязкой среды, в которой оказалась, в поисках способов в этой среде сохранять хоть какую-то подвижность. Оставаться рядом, желая нападать, и раз за разом напоминать себе о том, что уничтожать я хочу не человека напротив, а того внешнего кого-то, кто делал этому человеку больно настолько часто и привычно, что сумел поселиться внутри человека и продолжает делать больно уже там.
Оставаться рядом там, где оставаться не хочется. Не хочется не потому, что человек ужасен и плох, а потому, что ему приходилось и до сих пор приходится иметь дело с ужасным и плохим.
Если человеку приходилось и до сих пор приходится иметь дело с ужасным и плохим, он бывает не слишком удобен для других. И не слишком приятен. Он бывает чрезмерно агрессивен, обесценивающ, не бережен, неспособен видеть других людей с их границами и возможностями, потребностями и болью. Он бывает не готов брать на себя ответственность за свою жизнь, свои поступки и за их последствия. Неспособен давать, но при этом жаден и требователен к другим, буквально заставляя их делиться и заботиться о нём. Он не может по-другому. И у него не всегда есть ресурс, чтобы учиться. Не всегда есть понимание, как учиться, и надежда на то, что изменения, в принципе возможны. А иногда у него нет и возможности увидеть, что всё обстоит именно так, что не только мир опасен и постоянно причиняет боль, но и он расшатывает мир и провоцирует своими нападениями на мир ответную агрессию.
Рядом с таким человеком, действительно, непросто быть рядом. А часто и не хочется. Просто потому, что у самого столько всего болезненного и непростого, что ещё и с чужим разбираться просто нет сил. И это нормально. Нормально не хотеть и держаться подальше, оберегая себя. Нормально хотеть, чтобы человек стал удобнее и приятнее в общении. Нормально хотеть. Но как бы ни хотели перемен другие и сам человек, волевым усилием изменения не случаются. То, что ломалось годами или было сломано чем-то, что настолько велико и сильно, что сломало за раз, невозможно ни вылечить, ни оплакать за день и даже порой за год. Даже объять своим сознанием невозможно, не то, что прочувствовать всем собой. Это ни разу не быстрый процесс. И если человек пришёл за помощью, это уже достойно уважения. И у терапевта такое уважение обычно есть. А вот у привычного окружения — не всегда. И это нормально, потому что для терапевта это работа, а для других — нет.
Ко мне часто приходят люди, с которыми мне ни разу не просто. Им и с собой непросто. И с миром непросто. И с жизнью своей. И с ними тоже непросто. И мне тоже. И это самое честное, что можно сказать. И если это честно признавать и уважать причины, по которым живётся ни разу не просто и ни разу не легко, но продолжать пробовать по-новому, тогда, не быстро, но с какого-то момента с каждым шагом становится чуть легче.
