Комсомольский прожектор! Роман СССР. Часть - 1

Леонид Крупатин

1.
ГРОЗНИЙ! ГРОЗНИЙ! МИ ГУДЭРМЭС!

Отлетав в Волгограде по системе ДОСААФ(Добровольного  Общества Содействия Армии Авиации и Флоту) на истребителях винтомоторных ЯК-18-У и истребителях реактивных Л-29 чехословацкого производства в конце 1968 г., получив звание «Сержант», мы были распределены для дальнейшего прохождения лётной подготовки в г. Грозный Чечено-Ингушской АССР уже летать на боевых МИГ-17. В ноябре поездом, в сопровождении старших офицеров были направлены в Грозный с пересадкой в Астрахани и далее через  дагестанский Кизляр, чеченский Гудермес в Грозный.
В Гудермес мы прибыли за полночь. Наш состав как будто забыли: стоим час, другой… Прошёл мимо нас один товарняк, другой.  Небо с востока начинает светлеть. Гуляем по перрону, надоело курить, заглядываем по окнам одноэтажного старинного здания вокзала. В окне видим дежурного диспетчера: нацменка в красной фуражке, козырёк  этой форменной железнодорожной фуражки  лежит на очень горбатом носу. Она, худая, неопределённого возраста, сидит с микрофоном в руке и с папиросой во рту, «смалит» беспрерывно, плавая в табачном дыму. Слышим по станционному громкоговорителю она к кому-то, видимо старшему, обращается:
- «Грозний! Грозний! Ми Гудермес! Ваш распоряжений двум товарным дала с ходу! Тут ещё один жОфер на дрызын просит с ходу! Ему тоже давать с ходу?  ( поясняю: на железнодорожной автодрезине назывался не машинист, а водитель- шофёр)
Ей отвечает старший диспетчер с ехидцей, с хохлацким говорком, так же по громкой связи:
-Гудермес! Колы двум дала, давай и третьему!
Та – уточняет:
-Петрович, жофер тоже давать с ходу?
А тот, посмеиваясь, отвечает:
-Сюзанна, жопер тем более с ходу!
-Грозний! - отвечает она, - Вас понял! Жопер тоже даю с ходу! Канэц связи! Старий кабэл! - и бросила микрофон улыбаясь до ушей, закуривая новую папиросу.
А над станцией, отдохнувшее за ночь эхо, несколько раз повторило звонкое:
-Кабэл!.. Кабэл!.. Кабэл! - потонувшее в хохоте наших курсантов.

2.
СОЛДАТСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК!

Мало кто уже соображает, что такое «Солдатский треугольник», а я поясню: Это треугольная печать на солдатском письме, которая давала право посылать письмо без марки, с гарантией, что оно дойдёт до адресата, его донесут, даже может быть самоотверженно. А печать  на солдатском письме треугольная потому, что во время войны, не имея конвертов, солдаты сворачивали свои письма  незамысловатым треугольником, не запечатывая, потому что цензура НКВД всё  равно проверяла и заштриховывала, что по их разумению было вредным, или опасным.
Я закончил летать по второму году обучения в Волгоградском Учебно-авиационном  Центре ДОСААФ (Добровольного  Общества Содействия Армии, Авиации и Флоту). Первый год летал на  винтомоторных ЯК-18-У, второй год – на реактивных истребителях чехословацкого производства Л-29 типа «Дельфин». После этого нам присвоили звание «сержант» - ВУС (военно-учётная специальность) – пилот, распределили на бомбардировщики, вертолёты и истребители. Истребителей направляли для продолжения обучения уже на боевых МИГ-17 в Грозненском  Учебно-авиационном Центре, но дали месяц отпуска перед отправкой.
Узнали  о том,  что я дома,  все мои друзья и  подружки, жизнь моя «пошла колесом», но к концу отпуска вдруг подружки мои как-то незаметно  «рассосались» и остались одни друзья-собутыльники. А что случилось, узнал я не сразу, а когда узнал – было поздно.
Дело в том, что я к этому времени уже покончил с «общажной» жизнью, перетащив из Цимлянска Ростовской области в Волгоград своё семейство: маму, бабушку и сестрёнку Нину, которая была  младше меня на 14 лет. Наш отец утонул в Цимлянском море(водохранилище) в 1962 г., когда я окончил 8 классов и мне пришлось переходить на «свои хлеба». Закончил ПТУ и параллельно среднюю школу в «вечорке» и, работая на Тракторном заводе, вступил в ЖСК, построил 4-хкомнатную квартиру и перетащил в Волгоград своих.
Так вот сестрёнке к этому времени, т.е. окончания полётов на Л-29 было уже 6 лет. Сестрёнка очень меня любила, наверное, вместо отца и, конечно же, ревновала меня к моим подружкам.
Однажды приезжает к нам домой подружка Люда с Тракторозаводского р-на, познакомилась с моей бабушкой и сидит на кухне с нею щелкает семечки, дожидаясь меня. Звонок в дверь. Сестрёнка открывает. Пришла ко мне блондинка Галя  - подружка с нового места жительства. Сестрёнка говорит, что меня нет, а меня дожидается Люда с,  которой  «Лёня раньше таскался»! Это бабушкин лексикон. Галя  обиженно «крутнула хвостом», и исчезла. Сестрёнка приходит на кухню, у неё спрашивает бабушка, кто приходил. Сестрёнка докладывает в присутствии подружки Люды, что приходила Галя-белая  «с которой Лёня  сейчас таскается». Люда молча встала и, прохладно попрощавшись с бабушкой, тоже свой «хвост утащила». Ещё у меня была подружка Верочка. Приходит она, а сестрёнка у неё спрашивает:
-Верочка, а ты шалава?
-Не-е-ет! – говорит Верочка, - А почему ты так спрашиваешь?
-А бабушка сказала, что у Лёни все шалавы!
Верочка тоже исчезла с моего горизонта. Но я-то этого не знал, а разбираться было уже некогда. Поэтому меня провожали в Грозный уже одни друзья. В Грозном скучать особенно было некогда. Служба была тяжкой: сплошные зачёты и экзамены перед полётами, хотя успевал ещё в художественной самодеятельности участвовать, плясал лезгинку, да так, что чеченцы обижались, когда узнавали, что я русский, а не нохч. Ещё на мне были «Боевые листки», которые  выходили  почти ежедневно, особенно после «лётного дня». Однако, как-то цепляло меня за душу то, что однокурсники получали письма от девочек пачками, а я только из дома: от мамы, бабушки и сестрёнки. Особенно меня «взяло» после Дня Советской Армии,  и я решил написать какой- нибудь подружке к 8-му марта, хотя адреса ни одной не знал. Вспомнил я, что одна подружка Нина работала в детском садике на параллельной с моей,  улице и я  послал письмо с таким адресом: г.Волгоград-47, ул. Толбухина, Детский садик возле Молочного магазина, Погребняк Нине. И чтобы вы думали? Дошло письмо! Хотя моя  красивая «хохлушка» написала мне, что над моим адресом смеялись даже дети! Но главное: Дошло! Потому что на конверте был солдатский треугольник и на его сторонах было написано: « Письмо, солдатское, бесплатное». Но оно дороже любых других – вот так-то!

3.
ХОРОШО, ЧТО Я НЕ ЖЕНЩИНА!

Вечером   мы находились в казарме. Было, согласно распорядка, личное время. Каждый занимался, чем хотел: подшивали «подворотнички», писали письма и т.д.  Кондрат ничем заниматься не хотел, он  сидел  на своей кровати  грустный и нахмуренный,  что несвойственно его натуре. Время года было  как раз после праздника Дня Советской Армии, спокойный 1969 год , место – Чечено-Ингушетия, г. Грозный (Катаяма) Грозненский Учебно—авиационный Центр ДОСААФ   (Добровольного спортивного общества содействия Армии, Авиации и Флоту), который выпускал в небо ежегодно в Армию  около 100 человек пилотов – истребителей, таких как Юра Гагарин. Наконец Кондрат вздохнув промолвил:
- Вот жизнь пошла –штаны на коленке лопнули, открыток с 8-м марта в киоске нету и увольнение в город старшина не даёт.
-Не расстраивайся. У меня есть две открытки, я тебе дам, -сказал сосед Серёга с соседней койки.
- Давай, спасибо! Но мне нужно штук пятнадцать!
-Тогда не дам – обойдёшься.
-Почему? Ты что? Давай хоть две!
-Не дам, потому что ты пишешь не тем, кому необходимо, а от скуки «мозги девчатам  компостируешь», - ответил Серёга.
-Да ты что? Я же их люблю! Эх, если бы они знали! Как я их люблю! - вздохнув на полном серьёзе с душой высказал Кондрат.
-Эх, Саня! - хмыкнул Серёга и лёг на койку с  книжкой.
Кондрат опять безнадёжно вздохнув,  повесил голову, задумался. Немного подумав, он промолвил грустно и выстрадано:
-А всё же, как хорошо, что я не женщиной родился! Эх, и шалава из меня получилась бы! Не дай Бог! Я сам таких не люблю… Разве что  - по пьяни…

4. БОЕВЫЕ ЛИСТКИ

Начиная с  первого класса Цимлянской Средней Школы №2 я всегда был в редколлегиях. Первое моё стихотворение на политическую тему было опубликовано весной 1955 года, когда я заканчивал первый класс. Сочинил я его после митинга протеста против американских ядерных испытаний на атолле Бикини, в результате которых погибли китайские рыбаки, накрытые радиоактивным пеплом. Потом был я в редколлегии ГПТУ-14 в Волгограде, потом был Начальником штаба «Комсомольского прожектора» на Волгоградском Тракторном заводе, потом был в редколлегии Волгоградского Учебно-авиационного Центра (два года) и даже про себя однажды сочинял критические стишки, потом… Вот я уже редактор и исполнитель в единственном лице «Боевых листков» второй авиационной эскадрильи Грозненского Учебно-авиационного Центра ДОСААФ. Командир эскадрильи замечательный еврей подполковник Высокий Ефим Моисеевич. Ростом он был без фуражки мне примерно до плеча. Но это был очень высокой души человек. Я в стихах был резковат, и он часто просил меня смягчить критику. Говорит: «Он же и так переживает...» Например, Саня Щукин на заправочной нечаянно сложил шасси самолёта. Обошлось без повреждений, но трое суток гауптвахты Саша получил. Комэска за него просил «помягче» и я сделал:

Что тут много говорить!
Тут без слов всё ясно!
Что придумал колесо
Человек напрасно!

Если б не было колёс,
Не поднялся бы скандал!
На «губу» тогда б наверное
Щукин Саня не попал!

Хотя иногда говорил: «А за это — разделай под орех! Он выводов не делает!»

Это часто было в адрес… Я его настоящую фамилию называть не буду а в повествованиях о нашей лётной службе я его обобщённо называю «Кондратом», хотя эти эпизоды с юмором принадлежат разным лицам. Я обычно оформлял «Боевые листки» в штабе нашей эскадрильи по вечерам, когда у наших ребят было личное время. У меня был ключ от штаба и я мог в любое время им пользоваться. «Боевой листок» я оставлял на столе комэска, т. е. Подполковника Высокого Е.М. для проверки. Утром я заходил и забирал «Боевой листок» всегда с одобрением его, почти всегда, доброй улыбкой. Потом я «Боевой листок» вывешивал  на деревянной стенке нашей передвижной стартовой радиостанции в «квадрате», как называлось место, где мы возле радиостанции Руководителя полётами, сидели под тентом, ожидая своего вылета по очереди, которую устанавливал инструктор. Ключ от штаба был ещё у «Кондрата», потому что он исполнял обязанности истопника. Штаб отапливался печкой-буржуйкой, встроенной в стену штаба. Наши здания были по-моему ещё дореволюционной постройки. В них, наверное, обитали ещё казаки М. Ю. Лермонтова, который фактически был первым российским спецназовцем. В задачу его подразделения входили самые опасные и сокрушительные рейды по кавказским горам. Он воевал под началом генерала Ермолова — покорителя Кавказа. Его памятник в центре Грозного ещё при советской власти чеченцы трижды взрывали. Он стоял в маленьком сквере между двумя многоэтажными жилыми домами в стенах которых, в сторону памятника, не было ни одного окна и эти стены были побиты осколками от взрыва. Такой у нас был «интернационализм»… Я дружил со многими чеченцами и ингушами и они мне взаимно оказывали помощь как в рассказе «Особоопасный». Но бывали случаи и очень опасные, как в рассказе «Терский хребет!» С Кондратом мы однажды в штабе после отбоя выпили «Старку», которая тогда нам была очень «по карману» и закусили шоколадом из столов инструкторов, так как там были немерянные залежи его. Мы пели с Кондратом песню «Мама, мама, что ж мы будем делать, когда настанут зимни холода? У тебя нет тёплого платочка! А у меня нет зимнего пальта» Потом расскажу, как мы встретились с Кондратом в Волгограде много лет спустя под эту песню. Однажды комэска выразил сожаление, что я слишком безжалостно раскритиковал своего земляка за то, что он «заблудился»  над нашим аэродромом. Дело в том, что наши МИГ-17 по сравнению с Л-29, на которых мы летали в Волгограде, был гораздо мощнее и «работал» в пилотажных зонах с набором высоты. То есть, если я начинал пилотировать на двух тысячах высоты, то заканчивал, порою, на пяти тысячах. А увлекаясь выполнением фигур пилотажа, мы забывали поглядывать на матушку-землю. С высотой обстановка очень менялась и пилот, глянув на землю, не узнавал местность, особенно если растеряется. Нас часто пугали близостью границы и тем, что если заблудиться и приблизиться к чужой территории, то ПВО может выслать перехватчика. Этот «земляк» прикрыл крылом самолёта наш аэродром и стал орать в эфир: «Кто меня слышит? Я не знаю где я!»
И вот я сочинил:

Он блуждал не между сосен
Не на дальних рубежах.
Не над морем иль пустыней
И не ночью в облаках!

Заблудился «ас ушастый»,
Пузыри начал пускать,
Над своим аэродромом,
В зоне шесть, точней сказать!

С перепугу меж зубами,
Как чужой язык застрял!
Глаз косит, обвисли уши,
Страх конечности отнял!

Под хвостом у хвастунишки
Что-то сжалось, отсырело!
На расплату слаб ты, Заяц,
А в зазнайстве нет предела!

Ты же знаешь — Бог не фрайер!
Видит всё издалека!
Коли нос задрал ты кверху,
Значит — баста! Жди щелчка!

Отдышись немного, Женя,
Дрожь уйми свою слегка,
Изучай район полётов,
Почитай про АРК!

С благодарностью курсанты
Зайцу лапу будут жать -
Им теперь сдавать зачёты
и «районы» рисовать!

Курсант Зайцев Е. (7 экипаж) потерял ориентацию на местности
закрыв крылом самолёта аэродром. На вопрос РП он не мог ответить
где он находится, так как находился над «точкой» и Приводной РС.

5.
ТАКИХ ПОЛКОВНИКОВ НЕ МНОГО!

Как он любил пятёрки ставить!
Седой полковник! «Препод»  наш!
Из уважения к нему,
Зачёт, экзамен – сразу сдашь!

Неуспевающих – не помню!
Вникали все, разинув рот,
Стремясь научно рассчитать
В бою сложнейший разворот!

Аэродинамика высоких…
Очень высоких скоростей!
Не будешь знать сию науку-
Не соберёшь своих костей!

Полковник часто повторял:
-Летать – не поле перейти!
Сие  запомнили пилоты,
Как лозунг в жизненном пути!

Царство Небесное Вам Вечно!
Преподаватель был от Бога!
Как жаль, что в Армии России
Таких полковников не много!

Прежде чем летать на боевых реактивных истребителях МИГ-17 в Учебно-авиационном Центре ДОСААФ г. Грозный, мы изучали теорию. Предметов было много и самый сложный – Аэродинамика Высоких Скоростей! Почему? Да потому что её не пощупаешь, а ощутишь справедливость сей науки только в полёте! В полёте учить поздно… Приходилось верить  нАслово
этому замечательному седому, худому и очень энергичному преподавателю -  полковнику  Алейникову (по-моему, его фамилия с буквы «А» писалась). Он настолько  увлечённо нам рассказывал про воздушные потоки, углы атаки, срывы потоков, что невозможно было его прослушать, не представив, происходящее в воздухе на высоких скоростях.
   Неприятно мне вспоминать то, что первой оценкой полученной мною по  Аэродинамике Высоких Скоростей  была – двойка! Я отвлёкся и не уследил за ходом его мысли и не понял вопроса, заданного полковником мне в ходе его лекции. Больше я никогда не отвлекался и других оценок, кроме пятёрок я не имел!
    Однажды я вечером перед ужином на спортивной площадке кручусь на спортивном снаряде "лопинг" на базе качели, но без ограничения в верхней точке,в переводе с английского - "мёртвая петля", то есть с вращением в горизонтальной оси без остановки(хотя я останавливался вверх ногами, пристёгнутыми к основанию ремнями) и с вращением ещё и вокруг собственной оси. Зашла в столовую на ужин первая эскадрилья, а мимо в учебный корпус пошёл полковник Алейников и несколько раз оглянулся на меня с расстояния метров в пятьдесят. Я кручусь без остановки. Эскадрилья выходит из столовой, а я ещё кручусь и жду, когда придёт моя эскадрилья, чтобы стать на ходу в строй. Эскадрилья построилась, а полковник идёт назад и спрашивает у старшины:
-А кто это на снаряде? Может у него тормоза отказали?
 Курсанты засмеялись, а старшина отвечает:
-Курсант Крупатин, вторая эскадрилья!
-А-а-а! – сказал полковник, - Он аэродинамику в натуре изучает! Вот почему у него одни пятёрки!
По строю прошёл  «ржач», а полковник дополнил:
-Достойный пример! – и смех прекратился.
   Полковник пошёл дальше и почему-то погрозил мне пальцем…

6.
ТЕРСКИЙ ХРЕБЕТ!

ГУАЦ-Грозненский УЧЕБНО-АВИАЦИОННЫЙ ЦЕНТР ДОСААФ, аэродром Катаяма, граничащий с гражданским аэродромом. Мы курсанты, летающие на боевых истребителях  МИГ-17, с тремя пушками под  «носом» (под передней частью фюзеляжа)и УТИ МИГ-15- учебная «спарка». После Грозного нас ждёт воинская часть. Год 1969, весна. Начало марта. В воскресенье в нелётный день мы  решили вчетвером по  моей  инициативе сходить  на Терский хребет. Вышли сразу после завтрака, около 8-ми часов утра, а пришли на вершину в 12 часов – в полдень. Казалось, что вершина рядом, «рукой подать», но попотеть пришлось. Я  был расстроен тем, что не смогу пойти в увольнение сегодня и свидание с моей подружкой чеченкой Асей  срывается. Я не ожидал, что  Терский хребет так далеко.
     С начала мы шли вдоль сплошных садов,  расположенных на пологом предгорьи хребта. Жарко не было, но и не холодно – на тополях в начале марта уже зелёные листочки среднего размера. На нас были надеты лёгкие песочного цвета  лётные комбинезоны, куртки  на голое тело, нараспашку и на головах белые подшлемники с дырками для ушей . Южный склон, как я уже сказал, очень пологий, из грунта и лишь у самой вершины местами начинают выпячивать из земли скальные породы. На самой вершине небольшими колониями и по одному растут очень низкорослые деревья похожие на кустарники, измученные ветрами. А главное мы увидели своими глазами границу между весной и зимой на расстоянии каких-нибудь 10-ти метров. Вот на этих 10-ти метрах было что-то неопределённое, потому что это было почти плоское место, а  на склонах: к югу – цветочки и пчёлочки, а к северу- на очень крутом и почти полностью каменистом склоне- лежал плотный сугробистый снег. Вдали сквозь морозную мглу просматривались, как с самолёта населённые пункты. Я начал, указывая пальцем называть населённые пункты по памяти с карт и с воздуха, но меня остановили:
-Не смотри туда! Надоела зима! Фантомас, пошли позагораем!  - это кличка у меня такая была с прошлого года,  когда я брил голову. Волосы отрасли, а кличка осталась.
Я посмотрел на запад вдоль хребта: там уже выглядывали настоящие скалы, а к востоку хребет был более приветливый  и даже в седловинке среди деревьев, от нас метрах в трёх ста расположилась какая-то  отдыхающая компания с машиной-значит с восточной части хребта даже автодорога есть.
Ребята сняли куртки, помахали ими над травой и цветочками, разгоняя пчёл и легли, сняв сапоги, а кое-кто и брюки. А я вот не смог отвлечься от авантюрной идеи: прокатиться стоя на ногах, поскольку сапоги за зиму были довольно-таки «раскатанными», а снег был такой плотный и чистый… Поскольку было некому удержать меня от дурного поступка, я поехал! Это полный восторг! Ветер свистит в ушах и подмышками, поскольку я был без куртки. Эх! Посмотрела бы на меня Ася! Ужаснулась бы наверное!- подумал я. Вдруг,  мелькнула у меня трезвая мысль: -« А сколько же мне назад взбираться?»  и из под снега, местами,  стали всё чаще выглядывать камни. Я стал тормозить каблуками, присел на задницу, упираясь голыми руками в твёрдый  снег, но меня всё-таки стало разворачивать и я закувыркался, чувствуя, что сугроб  снимает с меня  голого «шкуру», как наждак…Удар головой о камень! Звонкий удар и меня закрутило,  как волчок и стоп- упёрся ногами в глыбу. Пощупал голову…кровь на границе лба и виска. Рассёк об камень, но не глубоко. Подумал:-«Нормальные люди от такого удара сознание теряют.» С ужасом посмотрел наверх …. Делать нечего! Вертолёта не будет! Упираясь краями подошвы в сугроб,  полез наверх. Несмотря на то, что было весьма прохладно от окружающего снега, я быстро вспотел и  обильные ссадины  на теле: на лице,  локтях, плечах, предплечьях , на спине -  кровянили и саднили от пота. Даже было ощущение, что на спине вообще «шкуры» у меня нет. Я вспомнил, что ощущения сейчас близки к тем, когда я обгорел от короткого замыкания на Тракторном заводе. На левой щеке ссадина, на правой стороне лба – рассёк, по щеке текла кровь. Приложил снег- вроде бы утихла.
Подниматься становилось всё тяжелее-к вершине склон был всё круче, т.е. там, где я «кайф» ловил, теперь за это расплачивался. Сапоги скользили, хотя я их пытался с маху вонзить в плотный снег. Вдруг я вспомнил: у меня же нож мой охотничий, неразлучный в сапоге! Я вынул нож, отцепил поводок ножа от петельки сапога, застегнул поводок петлёй на руке и,  вонзая нож в сугроб и так же вонзая сапоги ударом в снег полез наверх уже быстрее, не рискуя свалиться назад с худшими последствиями. Я глянул наверх и понял, что если чуть повернуть в сторону, то там более пологий подъём. Я так и сделал. Поднявшись выпрямился, перевёл дыхание, посмотрел туда, где метров за пятьдесят должны загорать ребята за бугром на южном склоне и вдруг… Вижу,  идёт по направлению к ребятам, но навстречу мне,  молодой парень в белой рубашке и в правой руке у него большой кинжал. Он остановился, осмотрелся, не заметив меня за ветками кустарника и стал приближаться к ребятам, которых я не видел. Что делать? Крикнуть, ребята могут не услышать… Я взял свой разложенный  нож в зубы, схватил по камню в каждую руку и стремительно рванул вперёд. Метрах в десяти от ребят, я их уже увидел, а подошедший взял кинжал в руку для удара, примериваясь. Передо мной был невысокий кустарник, и я его перепрыгнул. Парень с кинжалом услышал мой прыжок, глянул на меня и рванул бежать, как катапультировался! Я бросил один камень в его спину, другой – и он его достал. Тот вскрикнул, уронил кинжал, но продолжил бежать. У меня сил уже больше не было и я упал, задыхаясь… Ребята проснулись от шума, вскочили, увидели убегающего и, наконец, обратили внимание на меня. Они решили, что я ободран и побит в схватке с пришельцем, а я не собирался их разубеждать.
-Ну, Фантомас, мы тебе жизнью обязаны! - пытались даже обнять меня, но я был такой ободранный, что прикоснуться ко мне было невозможно. Они смотрели на меня, как на героя, а  в сочувствии я очень нуждался . Пот тёк с меня в три ручья вызывая на ранах невероятную боль. Ребята меня обмыли остатками воды, но это мало помогло. На расспросы я и впоследствии ничего, никому не рассказал. Лишь ответил на вопрос, почему я сразу их не разбудил. Я сказал, что мы были на равных: у него нож и у меня нож и звать на помощь – не по-мужски. Я же не врал им! Это они придумали из меня героя! Ну и пусть! Мне это не мешает и совесть моя чиста! Но Терский хребет я запомнил на всю жизнь!  Когда мы переходили  по мосту речку Нефтянку, я хотел в неё окунуться, несмотря на то, что в ней была страшно грязная вода. Но ребята меня не пустили, взывая к моему трезвому рассудку.   –«Ты понимаешь, что на тебе почти шкуры нет и вся инфекция к тебе прилипнет. Все полёты проболеешь!». Там, выше по течению, ещё и свинарник есть. Свиньи в ней купаются. Это было выше моих сил, но я не искупался в Нефтянке. Когда пришли в казарму, я сразу пошёл в душ… Это было великое счастье! Боль немедленно улетучилась. Наш заместитель комэска по строевой части, очень душевный старикан, позвонил нашему начмеду и попросил его приехать в МСЧ ради меня. Он как раз приехал с дачи, очень уставший, но приехал, глянул на меня и ужаснулся. Он сказал, что это равносильно ожогу, стал мазать меня марганцовкой, а я ему рассказал, что бабуля на Тракторном заводе, когда я сильно обгорел, тоже так меня мазала, а я выпил у неё спирт из флакона. Рассказал, какое счастье я испытал, когда с ожогами всех степеней вышел на улицу на мороз. Он налил мне спирту, я выпил, потом он попросил меня посидеть в тени на ветерке за МСЧ, а сам уехал. Приехал через полчаса, привёз какую-то мазь из горбольницы и вымазал на меня полтюбика. После этого я сходил  в столовую и лёг спать. Утром меня ребята ещё помазали мазью и я свободно прошёл предполётный осмотр, так как тело не осматривают. Давление и температура были в норме. Долго рассматривали мой разбитый лоб, но шлемофон не касался раны и меня допустили. Это было в 6.00 часов утра. Начмеда, конечно, не было в это время. Он в 8 часов утра примчался на своей машине  в «Квадрат» на полёты  и возмутился, что я летаю. Но я сказал, что прошёл медосмотр без замечаний: температура и давление в норме, а тело ребята мне помазали утром остатками мази. И начмед покачав головой, молча ушёл.
     Асе я в следующее увольнение рассказал про наш поход на Терский хребет, рассказывал про то, что видел там, как катался с горы и упал, а про встречу с её земляком рассказывать не стал. Как она это поймёт – я не знаю… Тем более, что два брата её со мной очень прохладны и что они про меня говорят ей на своём языке, я не знаю, а она не признаётся мне. Я спрашивал у неё о том, есть ли у них обида на русских людей? Ведь в том, что сделало наше правительство, выселив их народ с родных мест, это же не воля народа! Зачем же держать обиду на весь народ? Она мне отвечала не искренне, не глядя в глаза, что они к русским ничего плохого в душе не имеют. Просто местные жители недовольны тем, что наши самолёты страшно гудят по утрам во время прогрева и когда у нас начинаются полёты, то у них перестают доиться коровы и нестись куры. Я почти поверил в это, потому что во время утреннего прогрева самолётов у меня у самого (да и у других курсантов) возникало подозрение, что голубое небо над нами от этого страшного рёва, может рассыпаться на кусочки и обрушиться на наши головы.
   Первый раз я Асю увидел на концерте нашей художественной самодеятельности. К нам в клуб разрешили прийти местному населению и были развешаны рекламы по  всему району  Катаяма. Я в группе курсантов  танцевал лезгинку, но мне была отведена особая  солирующая роль  с одним эпизодом  и я выдал его на славу. Аплодисменты были от гостей особые,  и  тут я увидел её сияющие глаза. Она была зажата двумя похожими на неё молодцами, которые тоже мне активно  и откровенно аплодировали. Меня обступили чеченские пацаны подростки, хлопали по плечам и говорили на меня: «Нохч!», то есть настоящий чечен, а я, о чём сожалею, но врать-то нельзя, сказал, что я русский казак. Пацаны огорчённо с недоверием повторили: «Нохч!», но я улыбаясь опять возразил, на что окружающие и  два телохранителя замечательной горянки, резко охладели.  Потом    мы случайно встретились на берегу Грозненского «моря», так назывался пруд Заводского района. Она была с теми же телохранителями, как оказалось,   братьями. У неё была изумительная фигурка, покрытая закрытым купальником. Это всё равно была вольность, потому что другие горянки купались в длинных балахонах, похожих на ночные рубашки.  Она поплыла в красивых солнечных очках, но они у неё соскочили с переносицы и утонули. Она закричала, братья вскочили на ноги, но не бросились за очками, потому что  от берега было метров десять,  и глубина там была приличная. Я запомнил ориентир на том берегу и поплыл. Не доплывая до того места,  я нырнул и, открыв глаза,  прошёл над самым дном, хотя от давления воды у меня появился писк в голове или в пазухах. Я увидел очки, зажал их в зубы и вынырнул почти у самого берега к изумлению братьев и,  конечно же,  Аси. Но и после этого отношения с ними не улучшились. С разрешения отца и матери,  её отпускали гулять со мной в центр города, но,  по-моему, братья за нами следили. Однажды мне сказали, что она уехала из города насовсем. Куда уехала мне не сказали, но я догадался. Ася мне говорила, что у них остались родственники в столице Казахстана. Они работают в театре, занимаются танцами и она планирует после окончания школы поехать к ним учиться.  Я подумал, не встретится ли она там с моей казахской  «Лакшми» - милой Нинуш? Это не беда, но я бы не хотел, что бы она встретилась там с подонком-балетмейстером  Славиком. Меня спасло землетрясение, а спасёт ли её, тем более, что братьев  там не будет. Счастья тебе,  милая горная газель, с глазами, смотрящими в душу!
ПОСТСКРИПТУМ: Кто не читал мой рассказ «Землетрясение! Или как я чуть не стал пограничником!». Это случилось  в Алма-Ате  два года назад, то есть в 1967 году.
  По поводу Аси, как я думал,  так и случилось.  Я же думал о том, что она может там встретиться с моей Лакшми - Нинуш.  В последний день моего пребывания в Грозненском УАЦ, я неожиданно получил письмо из Алма-Аты. Оно было от Нинуш! Адрес ГУАЦ дала ей Ася, с которой они, всё таки,  встретились на почве танцев. Письмо было наполнено любовью и нежностью, но без обратного адреса. Как я и предполагал, она сошлась с бывшим мужем ради ребёнка. Наверное,  её муж сделал полезные выводы из разлуки. Дай Бог настоящего женского счастья Нинуш и девичьего - Асе.

7.
Зимой я в Тереке купался!

Зимой я в Тереке купался!
Казалось, в нём был кипяток…
И я бы в то поверил, но
Обломки льда тащил поток!

Вода была температурой
Ниже нуля, скажу вам точно-
Бежала так, как будто ей
На поезд надо было срочно!

Плескал мне Терек «кипяток»-
Весь свой кавказский темперамент,
Так что кружил вокруг меня
Кавказских гор и скал орнамент!

8.
ОСОБООПАСНЫЙ! армейская быль

Мы летали по системе  ДОСААФ в ГУАЦ(Грозненском Учебном Авиационном Центре)на самолётах МИГ-17. Под «носом» у самолёта, то есть в передней нижней части фюзеляжа были три пушки скорострельностью 200 и 400 выстрелов в минуту, но на борту  метровая надпись «ДОСААФ», то есть - ДОБРОВОЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО СОДЕЙСТВИЯ АРМИИ, АВИАЦИИ  и ФЛОТУ. Годом раньше мы летали в Волгоградском УАЦ ДОСААФ на реактивных учебно-тренировочных Л-29 типа «дельфин» чехословацкого производства. А, ещё годом раньше, мы летали на винтовых спортивных ЯК-18-У, после чего нам присвоили звания сержант.
         Был мирный 1969 год. Нас отпустили в отпуск на майские праздники с выездом по домам. Наши командиры очень переживали за нас и строго – настрого наказывали нам не вмешиваться ни в какие дрязги, ничего не нарушать, не попадать в поле зрения милиции,   военной комендатуры и вернуться  во время  в наш Центр, готовыми к продолжению полётов. Все вернулись… кроме меня!
         Очнулся я от того, что дико замёрз. Меня колотило от холода. Находился я в каком-то тёмном помещении, лежал в одежде и в сапогах на чём-то деревянном, ничем не застеленном , так сказать, ложе… Я вдруг с ужасом ощутил, что руки у меня забинтованы и шевелить ими больно. Боль, но не сильная была и во всём теле. Страшная волна ужаса во мне нарастала. Я ощутил, что рукава моей гимнастёрки по локоть, словно кожаные и я стал догадываться, что они пропитаны кровью. Ужас! Я вижу в темноте светящуюся точку. Поднимаюсь со своего жуткого ложа, становлюсь сапогами на пол и понимаю, что пол бетонный. Подхожу к светящейся точке… Соображаю и на ощупь понимаю, что это глазок в двери, а дверь железная…И ещё я понял, что я с глубочайшего похмелья и очень хочу пить! Холод был в этом помещении просто невероятный  - как зимой на улице и я продолжал стучать зубами.
       Нащупав своё деревянное ложе, я присел и стал вспоминать… Волгоградский вокзал. Меня провожают на поезд друзья.  С матерью, бабушкой и сестрёнкой попрощались дома. На посошок пили на перроне. В  тамбуре поезда  познакомился с курившими там «срочниками» рядовым   автобата и младшим сержантом- артиллеристом. Кто-то предложил сходить в буфет вагона-ресторана. Буфетчица сказала, что дешёвого вина нет, но для нас найдёт. Взяли бутылку портвейна «Хирса», выпили с конфетками и с разговорами. Взяли вторую, не успели «расчехлить», так я по-лётному выражался, как зашёл мужчина, коренастый  в светлом костюме, лет под пятьдесят, круглое лицо, красноватое с прожилками, короткая седая стрижка. Увидев у нас в руках «Хирсу», он  грубо сказал буфетчице, указав пальцем:
-Дай! Говорила нету, а щенкам есть?
-Нету! - резко сказала буфетчица, - И меня нету! -добавила на опуская решётку на стойку.
    Мы развернулись к этому мужчине и я сказал:
-Мы уважаем седину, если она нас уважает! Подбирай выражения, пожалуйста!
-А ты, кадет, заглохни! Я не с тобой разговариваю! -  презрительно глянул на мои золотые погоны и лётную офицерскую фуражку и повернулся, уходя. Меня захлестнуло внутренним взрывом и я рванулся за ним, но меня с двух сторон схватили мои … собутыльники. Нас попросили удалиться и мы, быстро  выпив бутылку,  пошли в свой вагон с душой, кипящей от происшедшего. Вагоны нашего поезда были с сиденьями, как в самолёте. Мы шли сквозь чужой вагон, подходили к  почти до пола  застеклённой двери. Она открылась и навстречу мне двигался «этот самый» засунув руки в карманы брюк. Он шёл,  не собираясь уступать мне дорогу, во всю ширину прохода. Я шёл так же, внутренне напрягаясь. Наши плечи коснулись, но масса наша разнилась чуть ли не вдвое. Он меня отшвырнул почти на колени, рядом сидящих,  проходя развернулся и из за собственного корпуса молниеносно крюком влепил мне в  левую щеку. От неожиданного удара я прошёл сквозь стекло двери, как снаряд, оказавшись в тамбуре. Быстро вскочил, вернулся в вагон сквозь проём и увидел падающего на колени пассажирам артиллериста и убегающего по вагону автобатовца. Мужик встретил меня удивлённым взглядом и щёлкнул перед носом мощным выкидным ножом , рассчитывая, что меня это остановит, но я уже набрал скорость и был в полёте…Успев схватить его руку с ножом, ударил его лбом в лицо. Но он,  гад, устоял. Я схватил  и левую его руку наперекрест, а он попытался ударить меня между ног. Не получилось и он,  изгибая свою руку с ножом в кисти, втыкает мне лезвие на глазах в запястье…Фонтан крови! Я мужика  бросаю, опираюсь на спинки сидений и бью двумя ногами его в грудь. Он улетел с ножом, а я тоже упал, оскользнувшись кровавой рукой. Помню последнее: он на четвереньках поднимает нож, а я бью ногой в хромовом сапоге его в лицо и начинаю «месить» его с остервенением…Крики женщин, детей… Удар сзади… Я на полу на животе…. Мне одевают наручники, я вижу рядом с моим лицом хромовый сапог и рву его зубами. Мне связывают ноги ремнём, тащат меня волоком  по вагону на улицу, а вместо меня  в вагон спешно полезли люди в белых халатах…
           Я с ужасом осознал весь смысл происшедшего. Это не только конец моей «авиации» - это дисбат! Вот это пропасть! Мама! Что с тобой будет, когда ты узнаешь? А бабушка, а сестрёнка пяти лет… А там в УАЦ? Какую «свинью» я подложил всем! А главное командиру…А он у нас мужик путёвый! Вот это удар!.. Я даже дрожать перестал. Мне стало жарко!
          На плохо слушающихся ногах я подошёл к двери и постучал  в неё негромко. Снаружи щёлкул выключатель, в моей камере зажёгся свет, дверь открылась.
     - Ты живой? - спросил  младший  сержант с кобурой на боку, открывший дверь. За его спиной стоял солдат с «калашом» на груди. Взгляд у них был на меня насторожённый.
     -Живой… - ответил я, - Можно узнать, где я?
     -Капъяр. Комендатура. Камера подследственных. Ты хоть помнишь, что ты мужика вчера грохнул?
    - Грохнул? - с горькой усмешкой переспросил я и, отвернувшись от них, пошёл к противоположной стене с окном под потолком, потому что у меня покатились слёзы. Я хорошо сделал, что пошёл туда, потому что в этом окне не было стекла, а только решётки и оттуда водопадом валил холод и даже висели…. Сосульки! Это что? Я быстро вытер слёзы и спросил:
-Так это камера или холодильник? Почему сосульки на окне в мае месяце?
-Ну, мы не ожидали вас в гости, товарищ курсант. У нас давно не было подследственных, да  и заморозки мы тоже не ожидали. Утром вставят  стекло. Вам в туалет?
-Да! И попить, пожалуйста! Значит я у вас надолго?
-Вами, товарищ курсант,  ментура  заниматься  будет! Вам повезло – в Капъяре военизированная милиция, закрытый  секретный городок. А сапоги вам, товарищ курсант. наверное лучше помыть.
      Я глянул на сапоги и мне опять стало плохо- они были в крови.
     Утром меня два автоматчика повели в милицию прямо по улице. Редкие  прохожие с любопытством смотрели  на  меня, окровавленного, скрестившего забинтованные руки на груди. Конвой, после долгих препирательств,  разрешил мне в порядке исключения держать руки не за спиной и без наручников. Предупредили, что шаг в сторону: огонь на поражение, без предупредительного. Вид у меня был впечатляющий... С золотыми курсантскими погонами и под двумя автоматами... Автоматчики ближе трёх метров ко мне не подходили! Особоопасный! Если бы я споткнулся - они бы оба нажали на спуск...
     В прокуренной комнате ОУР (отдела уголовного розыска) были человек пять в форме и в «гражданке» разных офицерских званий до майора,   и  периодически заходил послушать подполковник, сверля меня  враждебным взглядом. Собственно «сверлили» меня такими взглядами  все,  и даже злобными … Меня грубо, по-хамски допрашивали все сразу. Наверное,  это был «перекрёстный» допрос, но построенный по-дурацки. Каждый считал своим долгом задать вопрос, хоть и глупый. Как я понял, что их совсем не волнует само происшествие.
С меня требовали признание в том, что, якобы, мы с тем мужиком(потерпевшим) были знакомы, где-то встречались и нас ранее связывали какие-то дела. Так как я это отрицал, то мне хамили, орали, угрожали и говорили, если признаюсь, то мягче будет наказание. Спрашивали в каких городах мне приходилось бывать. Я перечислил: Волгоград, Цимлянск, Ростов, Сочи, Очимчиры, Москва, Ленинград, Алма-Ата, Баку, Минводы и все районные города Волгоградской области в связи с работой. Очень их насторожило то, что моя Родина – станица Нижне-Курмоярская,   оказалась на дне Цимлянского моря! Они аж привстали все и переглянулись, а кто-то сказал:
-Всё ясно! Концы в воду!  Вот это законспирировался!
     А кто-то добавил:
-Интересно, а неспроста он учится на самолётах летать, да ещё на разных типах – и моторных и реактивных. А права водительские у тебя есть?
-"А", "В" и "С".- ответил я.
         При этом  на меня посмотрели все – испепеляющее! А кто-то глухо промолвил:
-Прессануть надо бы, но он и так еле стоит…
      У меня от этих слов ноги стали подгибаться, хотя слабость от потери крови и от голода и так была во всём теле и хотелось спать, как только я попал в тепло… Мне подали табуретку, но я отказался:
-Если я сяду, то усну и упаду с табуретки. Я почти не спал. В камере стёкол нет в окне и сосульки за окном .   
        Присутствующие на это только ухмыльнулись. Эта психическая пытка длилась часа полтора. Менты в комнате менялись, иногда заходил подполковник, ему докладывали, он записывал и уходил, потом приходил и что-то уточнял. Наконец меня опять отправили под автоматами своим ходом в комендатуру. К моему удивлению в камере не оказалось того самого моего  деревянного логова на котором я проснулся. Я спросил в чём дело? Мне ответили, что днём спать не положено.
       Как только задвинули снаружи дверной засов, я лёг на бок на пол – плечом и бедром на бетонный пол, подложив под голову забинтованную руку. Я соображал, если лечь спиной на бетон, то воспаление лёгких обеспечено. Сколько проспал не знаю. Проснулся я от звука отпираемого засова. Я понял, что уже вечер, когда автоматчики вывели меня опять на улицу и повели в милицию. Редкие прохожие опять с любопытством смотрели на меня: форма с иголочки, золотые курсантские погоны с золотыми лычками, без головного убора, завёрнутые рукава окровавлены, сквозь бинты на руках проступила кровь, на брюках тоже потёки крови,  хромовые сапоги в  крови. Забинтованными руками я мыть сапоги не мог. При этом я не завтракал, не обедал и продуктами в комендатуре не пахло. Да я настолько был убит, что есть не хотел и не вспоминал об этом. Я не понимал – откуда у меня остальные порезы, так как помнил один эпизод с вонзающимся в моё запястье ножом… Может быть об стёкла или я что- то забыл впопыхах и по-пьяни,  и память мне сохранила, только самое яркое.
       В милиции опять меня пытали: где родился, почему переселяли, где был уже при самостоятельной жизни, зачем ездил, а главное – что меня связывает с тем мужиком, которого они называли «бандитом» и несколькими фамилиями и кличками, на что я удивлённо таращил глаза, вызывая бешенство у допрашивающих. Один даже замахивался на меня, на что я вскочил с места и с забинтованными руками принял стойку, похожую на боксёрскую, хотя я боксом специально не занимался. Этим я опять вызвал вопросы: каким видом спорта занимался, какими видами борьбы владею, потому что «такого  волкА завалить не просто». Пытали вопросами: почему у меня вызвало бешенство, когда этого «бандита» проносили мимо меня на носилках, так как я вырывался у «ментов» и хотел его загрызть зубами, употребляя выражения уголовного, блатного жаргона. Я пытался объяснить, что он меня – коммуниста назвал «кадетом» и оскорбил всех нас – солдат, назвав щенками, а выражения у меня вырвались,  потому что я в общежитии живу с УДО – условно досрочно освобождёнными, в порядке надзора и воспитания. Эти мои доводы вызвали «зубоскальное» выражение на рожах допрашивающих и дурной хохот.
- Гы-гы ! Вот это коммунист! Волчару завалил! Гы-гы! Сказки расскажи своей бабушке! Воспитатель «зэков»! Гы-гы!
-Я вам сказал то, что есть! Больше сказать просто нечего! - ответил я. –Когда он меня сквозь стекло запулил, там оставались двое, которых я бросить не мог. И что было бы…- Меня перебил один из «оперов»:
-Если бы у моей бабушки был бы хрен, то она бы была бы дедушкой! Гы-гы-гы! - и все поддержали его своей «ржачкой».
              Однако подполковник, хоть и улыбался, но записал всё, что я рассказал на уточняющие вопросы и даже записал фамилии моих «сожителей» -УДО. Я подчеркнул, что из нашей комнаты никто не вернулся в тюрьму за нарушения, а соседняя комната -«возврат» с новыми сроками. И сказал даже, что сам к этому имею отношение, но не «стучал» , а принимал со своими «сожителями» свои меры, чем способствовал «возврату». Но это отдельный разговор.  Я не знал этого «бандита», я не знал, что он бандит – просто он оскорбил всех нас и меня в отдельности.
           Подполковник сказал:
-Ну, смотри, если он сдохнет, то все его заслуги на тебя лягут. А с другой стороны – тебе за него и воры и блатные голову снимут. Лучше смягчай свою участь, если есть что рассказать.
        О-о-о! Я понял, что бандит жив! Значит ещё не всё потеряно.
-Ну, вот! Дай Бог! Очнётся,  сами спросите.- сказал я с облегчением. И ещё я спросил:
-Товарищ подполковник, а его нож милиционеры забрали?
-По ножу его и определили, потому что это нож у бандита по наследству от другого бандита. Он не мог с ним расстаться. А ты этот нож откуда знаешь?
-Перед глазами видел! - горько усмехнулся я, слегка приподняв  в кровавых бинтах руки.
-Не знаю я его! Я видел, что большой и лезвие выбрасывается со щелчком. - при этом я вдруг вспомнил…. У меня же в сапоге тоже должен быть мой охотничий нож. Неужели забрали? Так уже бы спросили…
       Оказавшись в камере и услышав лязг засова, я схватился за сапог…Нож был на месте! И хорошо и плохо. Я знал, что такой нож носить нельзя. И на нём выгравировано: «1966 год-от Волгоград-ЯК-18;  1967 год-Волгоград-Л-29;  1968 г.-Грозный-МИГ-17;Леонид Крупатин»
       Ночь была ужасной!  Правда стёкла вставили, но всё равно было очень холодно, хотя у меня под гимнастёркой был свитер. Видимо,  эта камера всю зиму была без стекла в окне и нахолодала. Напомнил о себе желудок. Я почти не спал. Думал вот о чём: о моём задержании уже сообщено через штаб Северо-Кавказского Военного Округа в Грозный в ГУАЦ. Штаб ГУАЦ обязан  доложить в Центральный Комитет ДОСААФ СССР. Штаб ДОСААФ СССР обязан срочно в централизованном порядке разослать сообщения в такие же УАЦ по всему СССР для проработки в целях профилактики. Это ужасно! Это конец всей моей жизни, а главное моей семье: матери, бабке, сестрёнке и я стонал на деревянном логове, крутясь,  как волчок. Утром с лязгом засова ко мне зашёл новый младший сержант. Сообщил, что он начальник нового заступившего караула. Узнав, что я из Грозного, чуть не кинулся  ко мне на шею, но подал руку, назвал земляком. Оказывается, он чеченец и тоже из Грозного, звать его по-русски Али. Знает Катаяму, знает наш аэродром. Я вкратце рассказал ситуацию. Мы сидели на моих «нарах», курили. У меня голова закружилась от курева, потому что уже вторые сутки не курил и не ел. Я помотав головой,   с усмешкой сообщил своему собеседнику об ощущениях. Он немедленно вскочил на ноги, достал пачку сигарет, положил одну сигарету себе за ухо, остальные со спичками отдал мне. Сказал, что из столовой что-нибудь принесёт. Минут через сорок он  пришёл и принёс мне  два кусочка хлеба с двумя кусочками масла по 20 граммов. Едва поблагодарив его я с остервенением, дрожащими руками стал есть. Хотелось упрекнуть его, что мало  принёс хлеба, но было некогда. Он посмотрел на меня, остановил взгляд на сапогах.
-Надо помыть. - сказал он.
     Я махнул рукой и продолжая жевать сказал, что бинты нельзя мочить. Он сказал, чтобы я снял, а он прикажет «салабонам» помыть мои сапоги.
-Ты  - сержант!-сказал он.- Лётчик!
  Я махнул рукой дожёвывая:
-Бывший лётчик!
-Неужели так строго?
-Да! Во-первых, дисбат! А это судимость.
-Всё равно снимай сапоги! Я прикажу помыть!
-Нет! – сказал  я, понимая, что не могу снимать при нём, так как в сапоге охотничий нож.
-Ты меня уважаешь? - спросил он. –Снимай!
    Мне ничего не оставалось делать. Я  стал снимать нога об ногу, так как руками помочь не мог. Он присел передо мной, взял за правый сапог, потащил его снимая,  а нож на ремешке упал на пол. Он , поднял его встал, с любопытством рассмотрел, открыл лезвие, потрогал с удовольствием цокнул языком.
-Опасный! Нельзя – беда будет, если найдут. - Пока пусть побудет у меня, ладно?
    Я кивнул. Сняли второй сапог. И он ушёл,  клацнув задвижкой. Через двадцать минут он принёс мне сапоги начищенными. Их покрыли ваксой поверх крови и было почти незаметно. За мной опять пришли автоматчики и так же повели в милицию, как и вчера. Меня опять допрашивали, но теперь не так грубо и не так активно. В основном уточнял сам подполковник. Пришлось ему рассказать и про семью и что мать «Заслуженный учитель школы РСФСР» и про наше переселение в виду затопления моей родной станицы, как и многих других Цимлянским морем и о том, что отец утонул в этом море, прожив после войны 17 лет. Старики – земляки на похоронах сказали: «Васька домой пошёл!», то есть в нашу затопленную станицу. В связи с его смертью и мне пришлось уйти из дома «на свои хлебА», потому что бабка получала 8 рублей пенсии, мать-учитель начальных классов 100 руб. зарплаты и отец оставил ей мою родную годовалую сестрёнку. В 9-м классе своей школы мне учиться было не суждено – уехал в Волгоград получать профессию и доучивался в вечерней школе. Это было моё мужское решение. И вот надежда нашей маленькой семьи рухнула – впереди тюрьма. Подполковник уточнил, как получается, что я с 1966 года летаю, а в КПСС вступал: в кандидаты в 1966 году на Тракторном заводе, а члены КПСС тоже на заводе в 1967 году. Я объяснил, что на ЯК-18 и на Л-29 мы теорию проходили зимой без отрыва от производства, обучаясь по вечерам, а на полёты нас брали как на сборы. А  на МИГ-17 в Грозный нас уже взяли с полным увольнением. И что в КПСС я вступал по убеждению, хотя и был крещённым  бабушкой,  в тайне от матери. И в партию вступал, потому что Моральный Кодекс Строителя Коммунизма не расходится с идеями православия. На это он очень внимательно на меня посмотрел и вроде бы в знак согласия покачал головой, но ничего не сказал. Я рассказал, что я возглавлял на заводе Штаб Комсомольского Прожектора. Что  этот Прожектор оказывал большую помощь в работе завода, помогая устранять недостатки. Что я участвовал в Народном Драматическом театре Тракторного завода, что мои «зэка» по УДО, с которыми я проживал очень меня уважали и  кличка у меня была «коммунист» даже когда я был ещё кандидатом в члены КПСС. Я рассказал, что очень хотел летать и отказался от предложения начальника пограничного училища КГБ поступать в его училище, потому что «мои кости были ими промыты» и я им подходил: сознательный, партийный, уже был пилотом и с иностранным у меня было отлично. Но я хотел летать… Рассказал, как меня провожали друзья из Волгограда, как выпивал с солдатами в поезде, как меня, коммуниста, оскорбил «щенком»  и  «кадетом» этот с виду приличный седой мужик .
        К вечеру меня уже после ужина, когда я съел ещё два кусочка хлеба с маслом опять повели в милицию, но с автоматчиками был капитан- зам начальника  военной комендатуры. В милиции мы долго сидели почему-то возле кабинета начальника милиции. Вышел подполковник и пригласил в кабинет меня и капитана, автоматчиков попросил подождать возле двери.
      Начальник милиции был очень в возрасте, седой, косматый, похожий на Карла Маркса в звании полковник. Он сидел и сложив как школьник руки на столе. Я,  вытянув руки по швам, имитируя стойку смирно сказал:
-Здравия желаю, товарищ полковник! – и морщась от загудевшей в руках  пульсирующей боли, опять поднял руки на грудь.
Полковник кивнул мне и опустил взгляд  в задумчивости в стол. Полковник поднял взгляд на капитана, сопровождавшего меня, пригласил сеть. Потом перевёл взгляд на меня. Долго смотрел на меня изучающее, потом спросил:
-Ты понял, почему это случилось?
-Так точно! - ответил я- Был бы трезвый ничего бы не было. А теперь всему конец…
-Конец говоришь? Вывод ты правильный сделал. А кто тебя так водку жрать научил? Твои друзья УДО? - спросил он грозно.
-Да нет.- ответил я,- И раньше «учителя» были… я с 15 лет в «общаге» и всегда был самый молодой. Вагоны разгружали по ночам, а потом, как водится с устатку… Но это не оправдание. Я просто объясняю. По  УДО ребята были нормальные – пили в меру. Ну,  иногда с перебором… Но не так как в других комнатах. Из нашей комнаты никто не ушёл «по возврату»…
-Да знаю я! - перебил меня полковник.- Всё что ты говорил мы проверили. Всё правда. А где ты таких жаргонов нахватался, как мне рассказывали? Ты же полтора года прожил с УДО?
    Я тяжело вздохнул и выдал:
-А раньше я на какой планете жил? «Комсомольцы» в полосатых пижамах с самого раннего детства-на «комсомольской  стройке» Цимлянской ГЭС. Мать, отец на работе, бабка хозяйством занимается – куры, утки , гуси, свиньи! А я «помогаю» строителям с утра до вечера и потом, среди кого мы жили? Чужие люди – вербованные со всей страны и освобождённые «зэки». А в училище в Волгограде я жил тоже в общаге с детьми строителей послевоенного Сталинграда. Это дети людей, обожжённых войной… Потом опять общага на Тракторном, а потом в эту общагу ещё и УДО! Наши руководители придумали по коммунисту в каждую комнату для надзора и воспитания. Это не значит, что я постоянно употреблял такие выражения. Это было по пьянке и в особой ситуации. Я был артистом народного театра. Я был комсомольцем…
- Остальное я знаю. Летать хочешь? – вдруг,   перебив, спросил полковник.
      Для меня этот вопрос был настолько неожиданным, что я чуть не захлебнулся и, судорожно вздохнув,  выдохнул с горькой, горькой усмешкой:
-Всё, товарищ полковник! Отлетался! -  на глазах у меня навернулись слёзы и я упёрся взглядом в пол.
-Ну, я так не думаю,- сказал полковник,- Ты нам большую помощь оказал. Так сказать – нам тебя пьяного бог послал. Иначе бы бандит проехал мимо нашей станции беспрепятственно. Но и тебе это хорошая наука. Мы тебе дадим в часть телеграмму, что ты участвовал в задержании особо опасного преступника. Не думаю, что  твоя задержка  повлияет на твои полёты. Как твои руки? Без сопровождающего доедешь до части или что там у вас? Аэродром?
       Я не верил своим ушам. Я смотрел на полковника распахнутыми глазами, наверное,  с отвисшей челюстью. Я сказал:
-Товарищ полковник! Я пешком дойду! Спасибо!
-Ага! - усмехнулся полковник и повернулся к капитану комендатуры. –Вы билетами его обеспечите или наша помощь нужна?
     Капитан вскочил:
-Завтра утром отправим!
- Ну, всё! До свидания!
  Капитан,  почему-то радостно улыбаясь,  развернул меня остолбеневшего руками и вытолкнул за дверь. В ОУР мне выдали мои вещи: офицерский ремень, пятьдесят рублей, негодный билет, удостоверение курсанта,  военный билет,  часы отца «Победа», которые тонули вместе с отцом, которые горели вместе со мной на Тракторном заводе(См. рассказ "Встреча со счастьем"), которые в поезде были залиты моей кровью и даже стрелок было не видно. С этими часами я первый раз прыгал в 15 лет. С этими часами я первый раз вылетел самостоятельно на ЯК-18, Л-29, МИГ-17. С этими часами я избежал неминуемой тюрьмы. ОУРовцы ухмыляясь сказали, что с меня причитается. Я посмотрел по очереди всем в глаза и они глаза опускали. У меня не было к ним чувства благодарности, за то, что они меня не стали «прессовать» окровавленного, голодного, раздавленного случившимся…
       В комендатуру мы с капитаном пришли ещё засветло. Я дорогой спросил у капитана, можно ли где-то купить поесть и мы зашли в продмаг. Капитан намекнул, что можно даже не только поесть купить , но и обмыть. Я спросил, а можно ли   младшего сержанта Али пригласить выпить. Он сказал, что  можно. Сели в кабинете капитана, открыли консервы. Капитан достал три стакана. Я сказал категорически, что не буду пить. После того что случилось – это кощунство, если я выпью. Али сказал, что после того, что я пережил и наш Бог и его Аллах разрешают выпить и положил передо мной мой нож. Я взял нож, встал подержал в руках, как бы взвешивая и прощаясь и протянул его Али:
-Возьми на память! Али – он твой!
     У Али загорелись глаза! Он взял, подержал в руках, вздохнул и вернул назад:
-Спасибо! Если встретимся на гражданке, можешь подарить! Здесь нельзя! Это особо секретный объект! Я вообще тут не должен был быть, но дядя у меня большой милиционер там  в Чечне и полковник – начальник нашей милиции взял меня по-знакомству. Он мой земляк! Терский казак!
     Али сказал, что полковник с ним  здоровается за руку при встрече. Али сказал, что полковник  может забыть дать команду о телеграмме или могут забыть её исполнить. Поэтому он проконтролирует после моего отъезда, чтобы обещание полковника было выполнено. Мы так хорошо разговорились, что пришлось Али посылать ещё за бутылкой водки. Утром меня капитан и Али проводили и посадили на поезд. Ехал я с большими приключениями, но это отдельная тема, потому что в Астрахани у меня была пересадка. До Кизляра доехал на одном поезде. От Кизляра до Гудермеса в кабине тепловоза, до Грозного на электричке… а на вокзале меня встретил мой друг чеченец радист нашей эскадрильи Ваха. Оказывается он меня встречал уже третий день  с разрешения комэска.
     Встреча с комэска была тягостной. Он спросил:
-Всё что изложено в ориентировке СКВО(Северокавказского военного округа) – правда?
-Да! – ответил я,  не поднимая глаза.
-От полётов отстранён! Думаю навсегда. В субботу после полётов партсобрание с одним вопросом – об исключении тебя из Партии. О дальнейшей службе вопрос решает  штаб. Всё – лечись!
      Курсанты на меня смотрели как на какую-то мумию. Никто не подходил. Лишь Витя Шейкин спросил:
-Дома знают?
-Нет !- ответил я.
- Как жалко, что мы с тобой не договорились вместе ехать.- вздохнув сказал Витя.
-А может к лучшему? Ситуация была такая, что и ты бы поступил, как я…
Мимо прошёл Женя Зайцев, которого я незадолго до этого разделал в  стихах  в «Боевом листке» за его трусость и зазнайство, когда он заблудился над нашим аэродромом, закрыв его крылом своего самолёта на высоте 7000 метров. Усмехаясь с большим удовольствием тоненьким голоском кастрата он проблеял:
-Ну, что? Отлетался? В горную артиллерию пойдёшь?
   Я отвернулся, а Витя Шейкин схватил сапог за голенище и заорал:
-Уйди  дешёвка! Зашибу!
-И правильно сделаешь! Не стоит того! Не пачкайся, Витя! - загомонили ребята с разных сторон.
   На другой день мне принесли телеграмму за подписью Али: «была телеграмма от полковника? Ответь срочно!»
        Я отпросился на телеграф и дал телеграмму: «Телеграммы не было.Леонид»
   На другой день меня вызвали в Штаб Центра к Начальнику ГУАЦ – полковнику Громову.
       У него в приёмной стоял мой комэска – подполковник Высокий с непривычно красным, возбуждённым лицом. Он подошёл ко мне. Я ожидал всё самое худшее, хотя казалось – хуже не бывает. Подполковник, глядя мне в глаза, протянул мне дрожащей рукой телеграмму и спросил шипя:
-Скажи, пожалуйста! На хрен мне нужна вот такая твоя скромность?
  Продолжая стоять по стойке смирно я всё-таки взял одной рукой телеграмму и прочитал: «Курсант Крупатин задержался  уважительная причина участие задержание  особоопасного преступника достоин поощрения полковник Жулёв». Я отдал телеграмму и отвернулся в угол. Слёзы душили, а командир тащил в кабинет начальника ГУАЦ….
ПОСТСКРИПТУМ: В то время ДОСААФ уже возглавлял Асс Покрышкин А.И., (Трижды Герой Советского Союза),который сам нечаянно в первом своём боевом вылете сбил советский бомбардировщик...
Покрышкин меня понял и подтвердил, что я: "ДОСТОИН ПООЩРЕНИЯ".

9.
"КТО В АРМИИ СЛУЖИЛ, ТОТ В ЦИРКЕ НЕ СМЕЁТСЯ!"-девиз солдатский!
КОНДРАТ ЛИЦЕДЕЙ! ЭФФЕКТ НА ЛИЦЕ! А, КАЗАЧКА ТЕРСКАЯ!

ГУАЦ-Грозненский Учебно-авиационный Центр ДОСААФ (для тех,  кто не знает Добровольное общество содействия Армии, Авиации и Флоту) Весна 1969 года. Заканчиваем теоретическое изучение  боевого самолёта Миг-17.На нём большими буквами написано ДОСААФ, а под «носом»(передней частью фюзеляжа) три пушки скорострельностью 200 и 400 выстрелов в минуту. Из наших вышел Юра Гагарин.
Такие УАЦ (каждый)давали стране около 100 лётчиков истребителей ежегодно. До этого мы летали на ЯК-18-У и учебно-тренировочном реактивном Л-29.
  Вечером мы в казарме, личное время. Подходит ко мне курсант Кондратьев, которого мы попросту зовём Кондрат, а меня в то время звали Фантомас, потому что я голову брил. Кондрат - это безобидный хохмила по жизни, но всё время попадает в нехорошие переплёты. Подходит он ко мне, глаза его озабоченно бегают:
-Фантомас! Идея созрела! Ты мне поможешь? - обращается ко мне Кондрат.
-Что за идея? Колись! -  зная его авантюризм поосторожничал я.
Он взял с кровати простыню, какой-то свёрток и одеколон из тумбочки.
-Фантомас, у тебя соль есть? – спрашивает он
-Есть. Зачем? Что ты хочешь?
- Сейчас узнаешь. Неси  соль в бытовку, только побыстрее.
Я  пришёл с солью в бытовку.  Кондрат,  как раз   выдворял из бытовки последнего       «гладильщика».
-Держи дверь, Фантомас, никого не  пускай. Смотри! - он вынул из свёртка клоунское приспособление-«очки, горбатый нос, усы», одел, вынул что-то непонятное, воткнул в рот…Фу! Гадость! Изо рта торчали какие-то желтоватые безобразные клыки. Увидев мою реакцию, он вынул,  показал:
-Из картошки вырезал! - засунул опять, накинул на голову простыню, оставив лицо не закрытым. Взял ватку, накрутил её  на конец карандаша, полил одеколоном, посыпал солью, зажёг, скомандовал мне:
-Выключай свет!
Я выключил… Ба-а-а-а! Вот это –да! У меня несколько раз за несколько мгновений в сознании промелькнуло: Это Кондрат! Не Кондрат! Это Кондрат! Нет - не Кондрат… От освещения таким факелом цветА предметов заметно менялись. Простыня была  серовато-зеленоватого цвета, руки, лицо Кондрата были  мертвенного землисто-серого цвета и при торчащих гнилых клыках, «очки, горбатый нос с чёрными усами»… Жутко! Я включил свет. Кондрат вынул клыки:
-Ну, как? Есть эффект?
-Эффект – налицо !- ответил я.
-У тебя на лице! -заржал Кондрат- Страшно?
-Да, уж! - подтвердил я.
-Подожди. Это ещё не всё. Надо три человечка и чуть - чуть подрепетировать. Они будут подпевать монотонно: Джим – БАМ- бола-бола ! Джим-бам-бола! Джим-бам-бола-бола! Джим-бам-бола! Найдёшь добровольцев? - спросил Кондрат.
-Ну, я, Серёга и Вовка из моего экипажа. Пойдёт?
-Давай! Тащи их сюда. Скажи, чтоб никто не заходил пока.
Я привёл ребят, отрепетировали и я пошёл выключать свет в казарме.
Гаснет свет. Справа, слева выкрики:
-Эй! Кто-там? А , ну врубите на место!- но выкрики утихают и воцаряется мёртвая тишина с выплывающим из-за угла  страшным  «чудом» сопровождаемым  монотонным хором:
-Джим-бам-бола-бола! Джим-бам-бола! - и так далее...
«Чудо» движется по казарме приближаясь к койкам с замершими в ужасе  ребятами - стеклянный взгляд  через очки, горбатый нос, чёрные усы, тело и простыня зеленовато- мертвенного цвета, факел… и вдруг, летит сапог в голову Кондрата! Ещё –сапог! Ещё! Ещё!
-Атас! Фантомас! Врубай свет! - закричал Кондрат, убегая.
Я включил свет. На месте, где стоял Кондрат, была куча  яловых, тяжёлых сапог.
-Ну, как, -спросил я у Кондрата, -Эффект на лице?
-Это точно! -усмехнулся Кондрат потирая шишки на голове и фингал под глазом, но вдруг он оживился:
-Стой! Зови пацанов! Пошли в самолётный класс! Там вечерами двоечники сидят, готовятся.
Самолётный класс у нас большой с высоким потолком и внутри стоит настоящий МИГ-17 только со снятой обшивкой  с боковины фюзеляжа, центроплана, консолей, киля и стабилизатора – для наглядности.
Пошли, у двери подготовились. Я захожу первый, выключаю свет, пропускаю Кондрата и присоединяюсь к «хору». В кабинете за  одним столом сидят только двое и сразу закричали:
-Ну, кто играется? Включите!
Примерно тоже послышалось сверху из самолёта – кто-то в кабине сидел, изучал «внутренности». Эти за столом сразу замолчали, как только увидели наше «чудо», потом и тот вверху замолк, как только Кондрат вышел на середину кабинета. Под заунывные звуки «хора» он медленно приближается к сидящим за столом и мы видим, как округляются у них от страха глаза,  отвисают челюсти  и они медленно, синхронно  привстают  со своих мест  и вдруг оба, как по команде,   вскакивают на ноги,  хватают свой стол за края и поднимают его, загораживаясь от  этого неземного «чуда» с криками:
-Сгинь, зараза! Не подходи!
Кондрат довольный вернулся к самолёту и стал взбираться по трапу и мы видим, при  мерцающем  свете факела, тот же эффект у курсанта, сидящего в кабине: распахнутые от ужаса глаза и он издал сначала нечленораздельный звук:
-Э-э-э-э! - потом заорал, - Не подходи! Я сейчас катапультируюсь! - и мы видим через прозрачную боковину, что он хватается за красный поручень блокировки  отстрела  катапульты и вот-вот выдернет чеку… Кондрат быстро вытащил клыки изо рта и говорит:
-Ты что? Дурак что ли? Над тобой потолок, а не небо!
-Всё равно катапультируюсь! -орёт тот и вдруг, как даст тяжёлой книжкой по беззащитному лбу Кондрата, от неожиданности у него ноги сорвались со ступеньки   и он, выронив факел  и клыки, повис на трапе. Я в темноте подбежал к выключателю, врубил свет. Мы трое «хористов» смеялись до икоты. Остальным было не смешно. Кондрат, потирая лоб и кисло улыбаясь,  сказал:
-Правильно ты сказал –эффект налицо, то есть на лице…
Вышли на улицу. Кондрат отдал мне простыню и клыки и попросил:
-Пацаны, подождите, я гляну на автобусную остановку…- подбежал к нашей ограде, где  в кустах стояла кладка кирпичей, чтобы удобно перелазить в самоволку и почти сразу бежит назад  вполголоса отдавая команду:
-Быстро! Пошли! Там на остановке две девахи стоят, русские! Сейчас мы их напугаем!
Мы, «хористы» растерялись. Шутки-то, шутки, но это уже – самоволка! А последствия… ой-ёй -  ёй!
-Нет! Кондрат! Отставить! Можно улететь в космос, минуя МИГ-17 – прямо от этого забора…
-Ну, ладно! Я сам, только вы подайте мне через забор!
Кондрат  перемахнул через забор. Я подал ему простыню, клыки, полил одеколоном факел, макнул в соль, подал . «Очки,  горбатый нос, усы» он и не снимал. Мы смотрим через кирпичную ограду. Кондрат приготовился в тени за стенкой автобусной остановки. Не близко где-то светит фонарь, и он медленно идёт вдоль стены к девчонкам. Они оживлённо разговаривают. Которая спиной к Кондрату-слушает, а  та,  которая лицом к нему, тараторит без остановки. Кондрат выходит, медленно идёт к ним, а мы с забора:
-Джим-бам-бола-бола! Джим-бам-бола!- и так далее…
Девчонка, которая говорила,  в ужасе замолкла и остекленела  с раскрытым ртом. А та, что была спиной к Кондрату резко повернулась и,  наотмашь  дала ему смачную оплеуху, отчего клыки у него вылетели изо рта в сторону, с веером слюны в свете фонаря.
-Ах ты, дур-ра! - бросился к ней Кондрат.
-А ну, подойди сюда чеченская морда! Я тебе не так врежу! - сказала девчонка.
- Какая чеченская? Да я казак донской! - воскликнул Кондрат, снимая очки с горбатым носом и усами.
-А я казачка терская! Понятно? - сказала девчонка, - Приятно познакомиться!
-Мне тоже…-сказал  Кондрат держась за щёку.
Мы, висящие на заборе, чуть не умерли от смеха:
-Кондрат! Эффект - налицо или как?
-Ага! На роже! - ответил он, потирая щёку.

10.
МАК НА ПОЛЕ ЛЁТНОЕ ЗАБРЁЛ!

По краям аэродрома в Катаяме
Полевые маки зацвели!
За аэродромом сад черешни,
Гор хребет виднеется вдали!

Как же хорошо после полётов,
Разогнавши курткой с маков пчёл,
Объяснить им: Это для пилотов
Мак на поле лётное забрёл!

Мы перед полётом прогреваем
Утром реактивные турбины!
Рёв стоит вокруг неимоверный!
Меркнут все природные картины!

Верите? Мне страшно! Я боюсь!
Небеса не выдержат атаки
И от жутких звуков они треснут,
Упадут с осколками на маки!..

Где же мы тогда после полётов
Отдохнём в тиши душой и телом?
Всё! Я извиняюсь! Я в полёт!
Что я завздыхал тут между делом?..

11.
НЕ РЕВНУЙ МЕНЯ ТЫ К САМОЛЁТАМ!

Не ревнуй меня ты к самолётам!
Ты права! Они живут во мне!
Даже, если дома сплю, во сне
Я лечу при солнце, при луне!

Я люблю тебя! Но самолёты!...
 Это образ жизни! Ты пойми!
Те, кто с ними связан, то не люди,
А они руководят людьми!

Я вперёд толкаю ручку газа,
Потому что он мне приказал!
Только сел в кабину  самолёта
И себя ремнями привязал!..

Вывожу я ручкой обороты,
Он меня  вперёд толкает в спину!
Почему ему я подчиняюсь?
Не могу назвать тебе причину!

Ой! Прости меня ты, дорогая!
Я опять тебе про самолёт!
Хоть люблю тебя я невозможно…
Завтра я опять уйду в полёт!

12.
ЧЕРЕМША! Лётный юмор

Мы учились летать на  боевых реактивных МИГ-17 и УТИ МИГ-15 в г. Грозный.  Мы ещё не были выпущены в самостоятельные полёты и постоянно летали с инструктором в задней кабине. Это было весной 1969 года. На рынке в городе появилась в продаже черемша — горный чеснок. Мы слышали, что он очень вкусный и питательный. Нас в столовой кормили очень хорошо. Но слишком хорошо. То есть — закармливали. После того, как мы выходили из столовой и строились, чтобы уйти, заведующий медсанчастью майор Ливерц говорил старшине:
- Старшина! Не уводите эскадрилью. Я пойду проверю, как они кушали.
  Через пару минут он выходил и говорил:
- Старшина! Заводите назад эскадрилью — они плохо кушали.
   Вздыхая, мы возвращались за свои столы, заворачивали в салфетки сыр, колбасу, яйца, кто мог, доедал сметану,  которую давали каждый день на завтрак по 150 гр. Только шоколадки не оставались на столах. То, что рассовывали по карманам, по возвращении к казарме, сразу же отдавали приблудным волкодавам — кавказским овчаркам, которые жили у нас за казармой. В виду того, что нас так сытно кормили, хотелось чего-то необычного и решили мы купить банку консервированной черемши для пробы. Одну банку 650 г. на весь наш экипаж в пять человек. Я  с рождения был неравнодушным к чесноку, а черемша даже на расстоянии источала нежный чесночный аромат. Идея конечно же была моя… Я и купил банку и принёс в казарму. Решили вечером перед отбоем попробовать. Я предлагал оставить банку до следующего вечера, чтобы это было после полётов, не перед лётным днём, тогда можно бы было и бутылочку винца купить у нашего «божьего одуванчика» - бабульки, которая у нас убирала в казарме в наше отсутствие на полётах. Но ребята сказали, что это для пробы. Если понравится, то возьмём побольше, а не одну банку. Я после ужина ушёл в штаб, чтобы оформить очередной боевой листок и чуть-чуть подзадержался там. Когда я зашёл в казарму,  то прямо от входа почувствовал аромат чеснока, как в засолочном цехе. У меня зародились подозрения по поводу целости банки черемши. Подойдя к своей койке с тумбочкой,  я глянул на своих членов экипажа, а они… как-то стеснительно потупили глазки и уткнулись в свои книжки, которые всем сразу захотелось почитать. Я спросил:
- Ну, что? Не дождались меня — уже попробовали черемшу?
-Да… Да! Понемножку…
- Ну мне-то хоть оставили? - спросил я, открывая тумбочку и доставая банку.
- Да… Ну, правда, мы чуть увлеклись и забыли, что тебя нету. Но для пробы там немного осталось… Извини…
   Я с обидой смотрел на полбанки мутного рассола, в котором плавали два чахлых стебелёчка черемши.
- Ну, спасибо! - сказал я дрогнувшим от обиды голосом. - Вынесите это в мусор! Я не заслужил того, чтобы убирать за свиньями!
   Не заметив никакого телодвижения у своих товарищей, я повторил:
-Вынесите! Иначе сейчас этот рассол будет на ваших постелях!
  Кондратьев, которого мы все звали - Кондрат, встал, взял банку, сказал:
-Не обижайся! Правда увлеклись, потому что понравилось и забыли про тебя. Завтра купим без твоего участия две банки и бутылку вина. Извини! - и пошёл выбрасывать.
   На утро полёты начались по привычному распорядку. Кондрат полетел с инструктором в пилотажную зону первым. После посадки самолёт зарулил на заправочную позицию и очередной курсант из нашего экипажа побежал встречать отлетавшего, чтобы остаться вместо него для следующего полёта. Мы, сидя  под тентом «в квадрате», искоса наблюдали за  процессом возле самолёта. Но, вдруг, увидели, что пошло что-то не так, потому что инструктор тоже покину свою кабину и спрыгнув с крыла пошёл с обоими курсантами к нашему «квадрату». Курсанты шли за ним, мрачно опустив головы. Подойдя к нам, сидящим, он махнул рукой отставшим:
- Присаживайтесь поближе! Разговоры будем разговаривать! Скажите, вам кто надоумил жрать перед полётом черемшу? Я чуть не катапультировался после первой фигуры. Аж слёзы из глаз! Даже кислородная маска не помогла! И это на трёхкратной перегрузке! А если до пяти крат? Мне что, катапультироваться? Ведь черемша газообразующий продукт! Вам же преподавали специально о пилотажной диете! Вы что забыли?  Кто это придумал?
- Я!.. - ответил я, помедлив, - Но мы чуть-чуть, для пробы, даже не всем досталось…
- Да? - спросил инструктор, - А кому не досталось?
- Мне и не досталось. Они без меня смолотили…
- Ага! Ну вот ты и будешь сегодня за всех летать. Выдержишь?
- Так точно! - с готовностью, бодро ответил я.
- А пердуны пусть сегодня проветриваются! - сказал,  не весло хохотнув,  инструктор.
Мы с инструктором пошли к самолёту, но я вернулся и сказал:
-Вы мне обещали купить банку черемши. Не надо! – и  побежал за инструктором.

ЧЕРЕМША – МОЯ ДУША! Юмор ВВС

Есть весной в горах чеснок
Под названьем – черемша!
Аппетит от аромата
И волнуется душа!

На машинах боевых
Мы с инструктором летаем –
 Истребителя-пилота
Специальность обретаем!

Мы летаем над  горами
И над этой черемшой!
Но не можем к ней никак
Прикоснуться мы душой!

Позавидовав чесночным
Ароматам от людей,
Черемши купил я банку
И принёс, как чародей!

Мы решили экипажем,
Чтоб в столовую не несть,
Банку вскрыть перед отбоем –
Черемшу в казарме съесть!

Задержался я немного…
Только как они посмели?
Про меня друзья забыли –
Без меня всю банку съели!

Извиняясь, мне собратья,
Обещали возместить –
Черемши такую банку
Завтра заново купить!

Утром первый из друзей
Шёл с инструктором в полёт!
В зоне высший пилотаж
Исполняет самолёт!

Как вернутся из полёта,
В самолёт другой  садится,
Чтобы выполнить заданье
И на старт к нам возвратиться!

Но инструктор был взбешён!
Расставаясь с самолётом,
Он спросил: Вы все ли ели
Черемшу перед полётом?

Потому что перегрузка
Давит газы из желудка!
А инструктор этим дышит!..
Это что за злая шутка?

Я ответил то, что мне
Не хватило черемши!
Потому я за друзей
Полетаю от души!

И инструктор согласился:
-Пердуны пусть посидят!
И на страте, на просторе,
Соревнуясь попердят!

Я сказал, друзьям: Спасибо!
Без меня вы банку съели!
Но от жадности сегодня
Без полётов в лужу сели!

Покупать не надо банку!
Черемшу я есть не буду!
Но сегодняшний счастливый
День я долго не забуду!

ПОСТСКРИПТУМ:
Мы не знали: Черемшу
Есть нельзя перед полётом!
А особенно, конечно,
Истребителям пилотам!

13.
КОНДРАТ И ЧЕРЕШНЯ!

Мы летаем в ГУАЦ, Грозненском Учебном Авиационном Центре ДОСААФ (Добровольного Общества Содействия Армии Авиации и Флоту) на боевых самолётах МИГ-17. До этого летали на винтомоторных ЯК-18 У и реактивных учебно-тренировочных Л-29 (типа Дельфин) в Волгограде.
В будущем году распределение по воинским частям в звании мл. лейтенант с военно-учётной специальностью  пилот-истребитель без высшего образования.
Май 1969 года. Вижу на базаре уже продают черешню и вспомнил- когда ходили по моей инициативе в «турпоход» на Терский хребет, мы до самого  подножья шли больше двух часов нескончаемыми садами черешневыми, вишнёвыми  и яблоневыми .Тогда на черешнях уже чётко вырисовывались плодовые почки, обещая богатый урожай. И эти сады начинаются прямо за нашим аэродромом. Но…одно «но»! Сады отделены от аэродрома небольшой речушкой «Нефтянкой», которую вброд перейти невозможно. Не потому, что она быстрая или глубокая- нет. Течение в ней со скоростью пешехода, глубина в ней наверное по пояс, но дно настолько илистое, что, наверное,  будет и с головой. А вода в ней грязно-илистого цвета и с разводами нефти. Ширина речушки метра четыре, пять – можно в некоторых местах поднапрячься и перепрыгнуть. Уж прыгать-то нас учили и с парашютом и без.
Как и прошлый раз, я опять проявил инициативу и стал предлагать желающим сходить в сады за черешней, но даже из тех, кто ходил на Терский хребет, желающих не нашлось, потому что далеко обходить на мост через Нефтянку, а мои доводы насчёт того, что можно перепрыгнуть напрямую- не возымели действия. Наконец я уговорил Кондрата, который ходил со мной на Терский хребет.
-Ладно, - сказал он,- надо же обновить кроссовочки. Смотри, Фантомас,(это кличка моя с прошлого года)что   мне маманя из дома прислала. А вот, что в кроссовках лежало!- и он показал фото 6х9, - дочка моя!
Я увидел  симпатичную девчушку, похожую на Кондрата, возрастом годика три-четыре, с куклой, улыбающуюся и от этого ещё больше похожую на своего папочку.
-А жена – тварь- не написала ни строчки. Не может меня простить, что я ментуру бросил и пошёл летать. Ей и ментовка не нравилась, но всё же была перспектива – младший лейтенант, участковый – бог микрорайона. Это я дослужился за три года после «яшек»(т.е. после полётов на ЯК-18 У), но как услышал, что на наш аэродром пригнали «Элки»(т.е. Л-29), а потом ещё и увидел! Всё! Мозги набекрень…Пошла «ментура» со своей звёздочкой подальше! Не хватало мне приключений на одно место…
Было воскресное утро. Вышли опять после завтрака. Взяли с собой бутерброды для собак. Одеты, как всегда, в лётных комбинезонах нараспашку, белые подшлемники на голове с дырками для ушей . Я в сапогах, а Кондрат в новеньких белых кроссовочках.
Пришли к моему «укромному» месту. Я сначала провёл словесную агитацию, мол – наш берег высокий, а противоположный низкий, вроде песчаный. Прыгать нас, слава Богу, учили: ноги вместе,  руки врозь! Кондрат был всё же неуверен в себе, и я решил воодушевить его примером. Прицелившись на краю  обрыва, я отошёл, разогнался и … Как учили! Приземлился двумя ногами прямо на кромку, выглядевшую с того берега песочком… Ноги мои влезают в берег по самые краешки сапог. Это, оказывается, супесчаный глинистый ил. Я, как летел ногами чуть вперёд, так и воткнулся с наклоном назад, к воде. Слава Богу, накачанный пресс выдержал- я перенёс центр тяжести тела вперёд, нагнувшись к берегу, схватил двумя руками сначала один сапог и с большим усилием его выдрал из грязи, потом так же второй. Кондрат сразу запротестовал:
-Ну, конечно! Спасибо! Я новыми кроссовками не пожертвую, а босиком прыгать я не рискну! - сказал он.
-Стой!, - говорю я - Смотри!- Я вынул из сапога свой охотничий нож, быстро  нарезал охапку камыша, положил на кромку берега  встал на него  своими грязными сапогами, попрыгал:
-Видишь? Не проваливается! Слона выдержит! Прыгай!
Кондрат был массой побольше, чем я: и ростом и в теле. Я -73 кг. , а он, наверное, за 80 кг. Он подошёл к краю обрыва, посмотрел, отошёл, ещё раз подошёл, отошёл и пошёл на разгон, оттолкнулся, летит, как тяжёлый фугас – ноги вперёд, руки в стороны – как учили! Попал ногами точно на охапку камыша. Но охапка чуть- чуть скользнула от инерции его массы. Кондрат ойкнул, взмахнул руками,  плюхнулся  навзничь  в грязную воду и скрылся, оставив над водой ноги в белых кроссовках, но вот и они скрылись. Кошмар!  Я страшно расстроился, чувствуя себя виноватым. Просто – ужас! Но ужас во мне стал нарастать, так как круги на воде разошлись, а Кондрат не появлялся! Я беспомощно оглянулся по сторонам… Никого! Пора прыгать за Кондратом! Я приготовился, напрягся…. И вдруг, посередине речки медленно поднимается, как будущий остров, глыба грязи. У этой глыбы в её вершине появляется дырка, а в дырке человечьи зубы и оттуда отборный мат:
-Я тебя и твою черешню….. в гробу видал!- Кондрат продрал глаза руками похожими на пингвиньи верхние конечности, повернулся ко мне спиной и стал пробираться к противоположному берегу на аэродром. Я взмолился:
-Кондрат! Я -то при чём? Ведь всё рассчитали правильно, но не могли предвидеть, что камыш скользнёт! Помойся пока в речке, ведь всё равно потом в душ идти. Пошли за черешней!
-Я тебе сказал! - отвечает Кондрат- Видал я твою черешню и тебя в гробу в белых тапочках…
Нет! В новеньких кроссовочках, что мне маманя прислала! Понял? –  сказал он, вскарабкался на  метровый обрыв и пошёл к аэродрому, и в самом деле,  похожий на большого пингвина странной расцветки. Блестел на солнце подшлемник покрытый грязью, прилип к телу комбинезон, с рук стекала грязь и он ещё пытался этими руками протирать глаза… Он так и не помылся в речке расстроенный случившимся.
Когда я через полтора часа с двумя сумками черешни вернулся в казарму, она ещё качалась от хохота. Ведь курсанты не могли опознать  Кондрата, когда он подходил к казарме, пока он вплотную не подошёл к ним, а когда опознали… продолжение я застал.
Еле уговорил я Кондрата взять сумку с черешней, которую мне помогали собирать сторожа чеченцы, когда я им рассказал, что мой друг чуть не утонул в Нефтянке. Даже попутно подвезли к аэродрому на своей машине.

14.
"Я СТОПИИСЯТ ПЯТЫЯ!" или "КТО ТАМ ЗА КРОКАМИ СКАЧЕТ?"
  (Для справки "кроки" - границы аэродрома)

Мы летали в г.Грозный в ГУАЦ –Грозненском Учебно-авиационном центре ДОСААФ(Добровольного Общества Содействия Армии, Авиации и Флоту) на реактивных боевых истребителях МИГ-17, у которых были  «под носом», т.е. в передней части фюзеляжа внизу три пушки скорострельностью 200 и 400 выстрелов в минуту М-38 и НР-23, а на боку, т.е. на борту метровая надпись «ДОСААФ». Не знаю я сколько было в СССР таких УАЦ, но я знаю только в европейской части СССР таких штук пять и каждый выпускал в год около ста лётчиков, но без высшего образования и с одной звёздочкой. Юра Гагарин тоже был из наших.Наш командир первого звена второй эскадрильи летал с Юрой.Возглавлял в то время наш ДОСААФ СССР трижды Герой Советского Союза Покрышкин, который в первом своём воздушном бою сбил советский бомбардировщик.Это говорит о том, что ошибки всё же полезно прощать.
    Вечером перед ужином у нас было личное время. За казармой в сторону аэродрома была курилка и было видно весь аэродром и начало стоянки наших  зачехлённых «мигарей» готовых ко сну. Чуть в сторонке стояла наша автомашина в шахматную клеточку с антенной  похожей на телевизионную над застеклённой будкой. Это наш командный пункт полётов. Ребята в курилке курили, рядом кто-то «издевался» над шестидесятикилограммовой штангой, кто-то показывал высший класс на перекладине… Вдруг мимо нас прошли трое: замкомэска, водитель и радист. Водитель завёл двигатель, запустил генератор, радист полез в радиостанцию, замкомэска наверх в застеклённую будку Руководителя полётов. Антенна медленно завращалась, послышались сквозь помехи эфира переговоры. Мы поняли, что принимаем «гостей». Слышим приближение звука моторной авиации и уже видим наши родные «яшки», которые для нас уже как прошлый век, потому что мы на них летали …. Аж в позапрошлом году, а после них у нас уже были реактивные чехословацкие Л-29, а теперь…!!! С нами не шути.
«Яшек»  было пять штук.Как выяснилось после: спортсмены зачем-то перегоняли самолёты Саратов-Астрахань-Кизляр-Грозный-Беслан. Прошли они по кругу, заходят на посадку с востока на запад от гражданского аэропорта, отделённого от нашего аэродрома всего навсего перепаханной полосой, которую условно называли кроками, хотя кроки – это наша территория.
Идут «яшки» на посадку, садятся первый, второй не плохо, потом хуже и последний самолёт, чуть не сел вообще на территории соседнего аэродрома, подтягивал двигателем уже на выравнивании и вдруг падает колёсами в пахоту…Взрыв сухой земли выше самолёта скрывает его на мгновение, но он, слава Богу, не сломав шасси выскакивает на наш аэродром и катится. Мы пережили всё это затаив дыхание, замерев в стойке смирно без команды. Наш РП, видимо придя в себя, изменившимся голосом проорал:
-Какая там …ять скачет за кроками!?
В ответ милый девичий голосок  с саратовским  говорком  обиженным тоном выражающим: «А что, собственно, случилось? Почему так грубо?»
-Я стопиисят пятыя-а-а!
Ребята в курилке от хохота полчаса ползали на четвереньках.

15.
КОНДРАТ В БАНЕ!..

Наша служба в Советской Армии была особой – мы летали на истребителях по системе ДОСААФ (Добровольное Общество Содействия Армии, Авиации и Флоту), вернее, учились. Сначала на винтовых ЯК-18У и чехословацких реактивных Л-29, типа «Дельфин»  в Волгограде на аэродроме Волгоградского Учебно-авиационного Центра (ВУАЦ) в  р.п. Средняя Ахтуба, а потом нас отправили в Грозный, учиться на боевых МИГ-17 в ГУАЦ на аэродроме Катаяма, находящемся фактически в пределах города в Старопромысловском районе. Однажды перед банным днём старшина мне говорит: «Завтра ты и Кондратьев идёте перед помывкой в баню, проверите чистоту, промоете сиденья для эскадрильи. Увольнительная будет одна  на двоих выписана». Я удивился: - «Почему?»  Ответ был: - «Чтоб не расходились! Ты будешь старшим! Отвечаешь за качество уборки и за Кондрата!»
   Я сказал об этом Кондрату, как мы между собой называли Кондратьева и он, так же как и я, расстроился, тому, что нас связали одной увольнительной. Я объяснил Кондрату, что хотел параллельно сходить на почту, а он сказал, что хотел параллельно зайти к пивнушке и выпить бокал пива. Кондрат задумался ненадолго и выдал вариант: «Я пойду в спортивной форме сразу в баню, а ты на почту. После бани ты идёшь со строем, а я зайду в пивную и вернусь через забор!»  Я очень засомневался: «Кондрат, ты же не ограничишься кружкой пива и подставишь меня!» «Нет! Я гарантирую, что не подставлю! Я помню, что я твой должник за цирк Кио!»
   Да. Я его недавно в увольнительной взял с собой в цирк Кио вместо моей девушки Аси – чеченки, которую не пустили из дому старшие братья, так как родители были в отъезде, а они, якобы, не уполномочены её куда-то отпускать. Тем более, что два брата её со мной очень прохладны и что они про меня говорят ей на своём языке, я не знаю, а она не признаётся мне. Я спрашивал у неё о том, есть ли у них обида на русских людей? Ведь в том, что сделало наше правительство, выселив их народ с родных мест, это же не воля народа! Зачем же держать обиду на весь народ? Она мне отвечала не искренне, не глядя в глаза, что они к русским ничего плохого в душе не имеют. Просто местные жители недовольны тем, что наши самолёты страшно гудят по утрам во время прогрева и когда у нас начинаются полёты, то у них перестают доиться коровы и нестись куры. Я почти поверил в это, потому что во время утреннего прогрева самолётов у меня у самого(да и у других курсантов) возникало подозрение, что голубое небо над нами от этого страшного рёва, может рассыпаться на кусочки и обрушиться на наши головы.
   Первый раз я Асю увидел на концерте нашей художественной самодеятельности. К нам в клуб разрешили прийти местному населению,  и были развешаны рекламы по  всей Катаяме. Я в группе курсантов  танцевал лизгинку, но мне была отведена особая  солирующая роль  с одним эпизодом  и я,  выдал его на славу. Аплодисменты были от гостей особые и  тут я увидел её сияющие глаза. Она была зажата двумя похожими на неё молодцами, которые тоже мне активно  и откровенно аплодировали. Меня обступили чеченские пацаны подростки, хлопали по плечам и говорили на меня: «Нохч!», то есть настоящий чечен, а я, о чём сожалею, но врать-то нельзя, сказал, что я русский казак. Пацаны огорчённо с недоверием повторили: «Нохч!», но я, улыбаясь,  опять возразил, на что окружающие и  два телохранителя замечательной горянки, резко охладели.  Потом    мы случайно встретились на берегу Грозненского «моря», так назывался пруд Заводского района. Она была с теми же телохранителями, как оказалось,   братьями. У неё была изумительная фигурка, покрытая закрытым купальником. Это всё равно была вольность, потому что другие горянки купались в длинных балахонах, похожих на ночные рубашки.  Она поплыла в красивых солнечных очках, но они у неё соскочили с переносицы и утонули. Она закричала, братья вскочили на ноги, но не бросились за очками, потому что  от берега было метров десять,  и глубина там была приличная. Я запомнил ориентир на том берегу и поплыл. Не доплывая до того места я нырнул и открыв глаза прошёл над самым дном, хотя от давления воды у меня появился писк в голове или в пазухах. Я увидел очки, зажал их в зубы и вынырнул почти у самого берега к изумлению братьев и,  конечно же,  Аси. Но и после этого отношения с ними не улучшились. С разрешения отца и матери её отпускали гулять со мной в центр города, но,  по-моему, братья за нами следили. Поскольку телефонов тогда не было, то я надеялся договориться о следующем моём приходе к ней в увольнение  хотя бы открыткой и поэтому хотел зайти на почту. Это был 1969 год.
   Я согласился с Кондратом, но спросил, как же он пройдёт в баню, поскольку увольнительная будет у меня. Он сказал: «Не волнуйся! Я пройду через палисадник. Там оградка не высокая.» На проходной нас чуть не задержали, так как Кондрат был не по форме. Но дежурный был из нашей эскадрильи и, вздохнув, сказал, что он это допускает под мою ответственность . Там на проходной мы узнали, что в этот же день с нами купается первая эскадрилья, только в женской половине. Оказывается у них сегодня технический день в эскадрилье и они тоже не летают. Раньше мы купались по очереди, потому что летали через день. День - они, день – мы.
   На углу, у киоска «Союз-печать» я пошёл направо, а Кондрат налево. Думаю, что задержался я минут на пятнадцать . Иду, приближаясь к бане и вдруг, из палисадника, через ограду перепрыгивает Кондрат. Увидев меня, он скорчился от хохота и долго пытался мне что-то объяснить, но у него не получалось, так как его прерывал дикий хохот…
    А случилось вот что: Кондрат, подходя к палисаднику бани, собирался перепрыгнуть через ограду, но бдительно оглянулся. Тут он увидел, что из-за угла вывернулись и идут двое курсантов из первой эскадрильи. Они ещё не увидели его, так как заняты были разговором и смотрели под ноги. Кондрат зашёл за куст у ограды и перемахнул в палисадник. Эти двое, проходя мимо него, говорят,  что мол надо устроить какую-нибудь  «хохму» второй эскадрилье, поскольку они не знают, что в женской половине будут купаться они. И дальше они удалились к главному входу в баню чрез вахтёра. Кондрат зашёл в баню, хотел идти к общим купальным отделениям, но задержался в этом отделении с парилками и семейными номерами. Он подумал, что не стоит обнаруживать своё присутствие, а лучше спрятаться и подсмотреть, что они хотят сделать, какую пакость.  Он оглянулся и увидел деревянный шкаф банщиков. За шкафом вроде бы пустое место. Он подбежал, заглянул, а там одиноко стоит швабра с тряпкой к верху. Тряпка сухая. Кондрат  стал в угол, загородившись шваброй  с тряпкой,  и слышит приближение шагов тех курсантов. Слышит разговор с хохлячьим  акцентом: «Я прыдумал! Щас сбацаемо!» У них в эскадрилье был один хохол из Харьковского  ДОСААФ.  И вдруг, Кондрат слышит, что они подходят к этому шкафу, открывают дверцу и роются там в содержимом. Кондрат подумал, что ни могут заглянуть и за шкаф. На всякий случай поднял швабру и загородил тряпкой лицо. Слышит он, что дверца шкафа закрывается и кто-то заглядывает за угол шкафа. Кондрат изобразил страшную рожу, выкатив глаза, скурносив нос, вывернув его ноздрями навстречу,   разинул с оскалом рот, как он сказал – «пасть» и опустил швабру… Дикий рёв раздался под сводами пустой бани: «Э-э-э! Вой-вой-вой-вой лышенько!» - дальше звон чего-то стеклянного,  разбившегося об кафельный пол  и топот сапог, потом удар и опять топот. Слышит Кондрат, что один спрашивает у другого: «Да  что случилось? Ты чуть дверь в обратную сторону не вышиб!» Тот отвечает в истерике: «Да тамо чмо якась-то!» Другой уточняет: «Да что за чмо? Пойдём, разберёмся!» «Ни! Ни! Я чуть с глузду нэ зъихав! Такэ чмо, шо у мэнэ у штанах мокро!»
   Кондрат вышел из-за шкафа и увидел на полу  разбитую  стеклянную банку с  содой или стиральным порошком. Он сообразил, что этот шум был слышен далеко и сейчас сюда придут работники, а он на месте происшествия. Он быстро выскочил в палисадник и прыгнул через ограду на улицу. Тут и встретил меня.
  -Та-ак! Отлично!- сказал я, - Не будем гнать лошадей! Пусть там всё происходит без нас! Молодец, Кондрат! А что же они хотели устроить? Интересно…
   Мы чинно, культурно прошли с Кондратом через вахтёра-кассира, заходим в вестибюль, а там скандалище! Эти курсанты оправдываются, отбрёхиваются:
-Мы мимо проходили, а из-за шкафа какое-то чмо в нас банкой кинуло! Страшное чмо!
-Какое чмо!? Тут швабра стоит! На вас швабра кинулась?
-Да таке чмо, шо мы чуть с глузду нэ зъихалы!
-Да где ж чуть нэ зъихалы? Когда вовсе «зъихалы»! Убирайте здесь немедленно, а командиру всё равно доложим! Вот это летуны над нами летают, что от швабры шарахаются!
-Да як же? Тамо хто-то е! – и хохол на цыпочках подходит и заглядывает за шкаф с ужасом в глазах.
   Мы, смеясь, прошли в своё общее отделение. Во время уборки я сказал Кондрату:
-Я догадываюсь, что они хотели сотворить. У нас же излюбленное место – отверстие просверленное кем-то в женское отделение и ребята подглядывают за бабами, даже в очередь становятся. А под дверью просвет в ладонь и кафельный пол. Вот хохол хотел плеснуть под дверь тазик кипятка с  раствором мыльного порошка. На мыльном кипятке ребята  поскользнулись бы, упали и была бы свалка с дикими воплями. Вот такое удовольствие они хотели получить, я думаю…
-Ты гений, Фантомас! –назвал меня Кондрат волгоградской кличкой, - Скорее всего они это планировали! Затем им нужен был мыльный порошок. Ну, так им и надо! Достанется им не по одному наряду внеочереди! А главное, я наших ребят спас!
-Да нет! Нашим ничего бы не было. Это они думают, что мы не знаем, а мы-то знаем, что там они моются, а не бабы.
  После купания, как договаривались, я пошёл назад со строем, а Кондрат в спортивной форме к пивному ларьку. Через полчаса я стал беспокоиться, так как Кондрата нет, а на одну кружку пива полчаса достаточно. Я одел спортивную форму и,  перепрыгнув через ограду, где мы обычно после отбоя ходили в самоволку, пошёл к киоску «Союз-печать». Из-за него на меня в упор выходит качающийся Кондрат и в руке держит восмисотграммовую бутылку вина «Вермут», как мы называли – «огнетушитель»… Увидев меня, Кондрат расплылся в улыбке: «Фантомас! Я тебе должен! Я тебе принёс флакон!
-Я что тебе плохого сделал? – спросил я, - От чего же люди мрут? От того, что пьют вермут!
-Брехня это всё! Иди сюда!- потащил он меня за киоск. Зубами он сорвал пластмассовую оплётку и зубами открыл пробку, - На! Пей! Мы сегодня заслужили! Наказали первую эскадрилью за подлость.
-Не буду я  эту гадость пить! А подлость была не от эскадрильи, а от одного засранца! – сказал я.
-Ну, и хрен с тобой!- сказал Кондрат и приложился к бутылке, отметив большим пальцем на ней половину объёма. Оторвавшись от бутылки, он посмотрел, убедился, что выпил половину и опять протянул мне, - На!
-Не буду! Брось её! Не допивай!
-Чего-о-о? – пьяно удивился он и приложился к бутылке, всё выше задирая голову. Когда последняя капля скрылась в его глотке, он уронил руку с бутылкой вниз, но стоял в той же позе, задрав голову к небу…
-Ты чего? – спросил я.
-Тихо! – шёпотом сказал Кондрат, - Выливаиса!
-Не выльется! Пошли! – сказал я.
-М-мотри! – сказал Кондрат, наклоняя голову и из его рта, как из чайника полилось вино.
-Ну, и долго мы будем стоять? – спросил я.
-Щас! – прошептал он. Внутри у него что-то забулькало, вино у него сфонтанировало над открытым ртом и провалилось во внутрь с грохотом водопада. Я взял Кондрата под руку и потащил к тому месту у ограды, где мы прыгали в самоволку. Как мешок я его перебросил через забор и тогда только облегчённо вздохнул.

Продолжение:

Другие рассказы автора на канале: