У меня отец очень любил джаз. В молодости дружил с кем-то из "Гая" и был вхож в их камерную тусовку. Пару раз и меня в детстве брал с собой, как я понимаю, хотел приучить к джазу и творческой атмосфере вообще. Но не очень получилось — я стал технарём, а джаз воспринял, уже переболев хард-роком.
Торговая для меня — это в первую очередь детство. Походы за хлебом и побеги в "Зоомагазин". С неё я начал познавать Баку и узнал о бакинцах. Последние мне очень понравились: добрые, веселые, общительные, празднично одетые. Для них, наверное, было удивительно увидеть малолетнего карапуза, в одиночестве идущего по Торговой. Меня постоянно останавливали и спрашивали про родителей.
Дворовые пацаны. Со многими я не виделся более полувека, но каждого помню как вчера. Особенно старших ребят, которые были настоящими старшими братьями. Такого почти нет в больших дворах более поздних времён, а в итальянских двориках — закон. Старшие отвечают за младших, а младшие — за ещё меньших, и так от глубоких стариков до младенцев.
Всё что обозначено в названии статьи было и в моём бакинском детстве, но воспоминания ниже не мои.
Когда Баку был моим миром
Вагиф Векилов — народный поэт и заслуженный деятель искусств Азербайджана. Сын Самеда Вургуна. Родился в Баку в 1939-м, окончил музыкальную школу и консерваторию. Известен как Вагиф Самедоглу.
Текст ниже составлен по его воспоминаниям, опубликованным в 2012 году.
Улица Фиолетова
Иногда меня накрывает почти болезненное желание вернуться назад — в те годы, когда весной Баку утопал в запахе цветущих акаций, когда мои родители были молодыми, а все будущие беды — болезни, утраты, тревоги — еще не коснулись нашей жизни.
В те времена главным миром для меня был двор. Там происходило всё: дружба, первые драки, первые тайны и, конечно, первая любовь.
Я родился в самом центре города — на улице Фиолетова, в доме №6.
Совсем рядом находился универмаг, который сегодня называют Старым. Тогда он был единственным в городе. На первом этаже нашего дома располагалось Государственное аптечное управление — ГАПУ. А напротив находился ломбард.
И именно с ним связано одно из самых тяжелых воспоминаний моего детства.
По утрам у его дверей собирались женщины. Они стояли молча, почти неподвижно. Их лица были исчерчены морщинами, как старые гравюры. Иногда они тихо переговаривались между собой, нервно перебирая бахрому выцветших платков.
Они ждали открытия.
Ждали, чтобы заложить последние вещи, каким-то чудом уцелевшие после войны, потому что дома у них часто просто нечего было есть.
И это происходило прямо напротив продовольственного магазина, где витрины ломились от продуктов.
Я смотрел на них и вдруг начинал плакать. Потом бежал наверх, на наш четвертый этаж, в свою детскую крепость, где мир казался простым и счастливым.
Двор и первая любовь
Наш дом был настоящим маленьким интернационалом.
Во дворе у нас была четверка неразлучных друзей: я, Зика — сын дворника Каватулина, Славик Горелко и Захар, которого почему-то прозвали Крысоедом.
А на первом этаже жила Ляля. Моя первая любовь.
Лялечка ходила в балетную школу, и мы с ней уже всё решили про будущее. На четвертом этаже будет наша квартира, а на первом — балетный зал и мастерская.
Лето 1948 года я помню до мельчайших деталей.
На каникулы я уехал с родителями в Кисловодск, а Ляля отправилась с мамой в Ашхабад. Мы договорились писать друг другу письма и обязательно встретиться, когда вернемся. Я даже купил для неё подарок — светящуюся фосфорическую статуэтку балерины.
Когда я вернулся в Баку, первым делом побежал к ней.
Но во дворе меня остановили старушки.
— Вагифчик… не ходи туда…
Я ничего не понял.
— Как не ходить? Она же должна была вернуться!
Старушки переглянулись.
— Нет больше Лялечки… В Ашхабаде было землетрясение…
Мне было восемь лет. Я стоял во дворе, прижимая к груди эту маленькую балерину, и никак не мог понять, что означает слово "никогда. Именно тогда оно впервые вошло в мою жизнь.
Страшный двор
Но двор помнил не только первую любовь. Однажды произошла трагедия, которую я никогда не забуду.
На пятом этаже жила девочка Катя. Пятый этаж старого дома — это почти как восьмой сегодня.
Мы играли во дворе и звали её:
— Катя, выходи!
Но у неё был сильно пьющий отец. Когда она стала проситься во двор, он разозлился. Катя плакала, умоляла.
И вдруг он схватил её и со словами:
— Хочешь к ребятам? Ну иди!
…выбросил её из окна.
Прямо нам под ноги. Славик Горелко оказался рядом — он весь был в крови.
Мама сразу позвонила моему отцу. Когда он пришёл, то был вне себя. Достал пистолет — подарок маршала Рокоссовского — и бросился на лестницу. Но сосед, дядя Сабзали, буквально повис у него на ногах:
— Самед! Не губи себя из-за этой мрази!
Прокурор республики Эфендиев, который жил у нас во дворе, забрал пистолет и велел мне спрятать его.
Как мы обманули друзей с "Чапаевым"
Но в детстве было и много смешного.
Когда в кино появился фильм "Чапаев", мы все сошли с ума. Герой! Красный командир!
Однажды я встретил своих друзей — Зику, Славика и Захара. Они шли мрачные.
— Что случилось?
— Чапаев погибает в конце…
Я сразу понял, что можно сделать.
— Где смотрели?
— В кинотеатре "Ветен".
— Дураки! В "Ветен»" он погибает. А в "Аразе" — переплывает реку и побеждает!
Они поверили.
Через два часа со двора раздался крик:
— Вагиф! Спускайся!
Я благоразумно остался дома.
Тогда Зика закричал:
— Тогда хотя бы брось три рубля! Я у мамы на билеты взял!
Джаз, мейхана и юность
Когда я подрос, в мою жизнь вошли две страсти — кино и джаз.
Мы с Вагифом Мустафазаде учились в одной школе. Иногда по пять раз подряд смотрели фильмы, где звучал джаз, а потом бежали либо ко мне домой, либо к нему в Крепость и пытались на слух воспроизвести услышанную музыку.
Мало кто знает, что Вагиф прекрасно наговаривал мейхану.
В садике Сабира собирались даглинские авторитеты — джаилы. Они платили нам деньги — мне, Вагифу и Рафику Закя — чтобы мы импровизировали.
Лучше всех, конечно, был Вагиф.
Он был настоящим гением.
Музыка разных районов и стиляги
Баку тех лет делился на миры.
Юхары мяхялля — Даглинка — была настоящим азербайджанским кварталом. Там слушали мейхану, носили восьмиклинки и длинные пальто.
Баилово было другим — русским районом. Там звучали романсы под гитару и баян. Именно там я впервые услышал песни Вертинского.
Там же находился знаменитый Птичий базар — рай для бакинских аквариумистов. Мы с братом разводили рыбок и каждое воскресенье ходили туда. Я даже стал первым азербайджанцем, получившим приплод скалярий.
Но главным местом города был центр. Там жили стиляги и западники.
Они обожали джаз — музыку, которая тогда была фактически запрещена. После войны через щели "железного занавеса" в страну начали проникать книги и идеи: Кафки, Ремарка, Хемингуэя, Феллини.
И бакинская интеллигенция жадно впитывала всё новое.
Театры, портные и карманники
Театр в Баку был настоящим светским событием.
К каждой премьере женщины шили новые платья.
Самой знаменитой портнихой была Анна Иосифовна. У неё шили наряды жены писателей и композиторов, включая мою маму.
А в театрах работали и… карманники.
Например, известный Назим. Он приходил с красивой дамой, вытаскивал у кого-нибудь номерок из гардероба, и его спутница уходила в чужой шубе.
Был и Кямал — вор, который крал золотые часы, но знал наизусть всю азербайджанскую драматургию.
Торговая — сердце города
Но настоящей столицей бакинской молодежи была Торговая.
По вечерам там собирались сотни людей. Все друг друга знали.
От кинотеатра "Низами" до "Азербайджана" можно было идти полтора часа — столько встречалось знакомых.
У нас был свой язык:
"Отхил Петрович" — уходим.
"Кочумай" — молчи.
Телефоны были не у всех, поэтому если хотел увидеть друзей — просто шел на Торговую.
И обязательно находил их.
Город, который продолжается
Со временем Торговая изменилась.
В Баку начали оставаться приезжие студенты, и город постепенно стал другим.
Но всё равно он живёт.
Когда появился интернет, я вдруг увидел бакинскую молодежь — умную, свободную, образованную.
И тогда я понял одну простую вещь.
Пока в городе есть такая молодежь — у него есть будущее.
---------------------
Вагиф Самедоглу умер в 2015 году. На его похороны пришёл весь свет бакинской интеллигенции, было много молодёжи. Но один случай растрогал всех — неизвестная девушка положила рядом с могилой кеды и листок с отрывками стихотворений поэта.
В одном из них были строки:
Məzarıma
nə başdaşı qoyun,
nə heykəl.
Bir cüt ayaqqabı qoyun,
ayağıyalın
geyib getsin…
"На могилу мою
не ставьте
ни надгробного камня,
ни памятника.
Положите лишь
пару обуви —
чтобы кто-нибудь
босой
надел её
и пошёл дальше…"
Перевод очень приблизительный, мой.