Это был не просто ремонт. Это была война, объявленная нам нашими же собственными квадратными метрами, и главным полем боя стала не спальня с содранными обоями, а наша с мужем семейная жизнь.
Все началось с протекающей трубы и закончилось закономерным апокалипсисом: мебель, накрытая выцветшей простыней, горы мешков со строительным мусором в прихожей, въедливый запах цемента и шпаклевки, от которого першило в горле. Мы с Димой временно переселились на кухню, которая чудом уцелела, и спали на раскладушке, как в студенческом лагере. Именно в этот момент, когда наша жизнь напоминала съемочную площадку фильма-катастрофы, позвонила его мама.
— Димочка, привет! Мы тут это, в город приехали, на недельку, по делам. К вам можно? — голос Татьяны Васильевны в трубке звучал бодро и безапелляционно.
Я замерла, вцепившись в чашку остывшего чая. Дима посмотрел на меня, на гору мешков за моей спиной и неуверенно ответил:
— Мам, понимаешь, у нас тут ремонт… Не очень удобно. Полный бардак.
— Ой, да что мы, не люди что ли? — тут же вклинилась в разговор трубка, которую, судя по голосу, уже перехватил его отец,. — Не взыскательные, потусим и на мешках. Соскучились. И квартиру новую покажите.Внучки ее еще не видели.
«Внучки». Даша и Маша. Семи и пяти лет. Два урагана в кедах. Я сглотнула комок в горле и отрицательно покачала головой, одними губами шепча: «Дима, нет. Только не сейчас». Но Дима уже сдавался под натиском родительского напора.
— Ну, если на пару дней… — пробормотал он.
— Вот и договорились! Мы через час!
Час пролетел как одно мгновение. Я лихорадочно пыталась создать видимость порядка в зоне боевых действий, но это было бесполезно. Когда в дверь позвонили, я стояла посреди коридора, окруженная мешками со старыми плинтусами, и чувствовала себя нашкодившей школьницей.
Они ворвались в квартиру, как вихрь. Точнее, вихрем были дети. Даша, визжа, рванула по коридору, задела мешок, и тот с глухим стуком опрокинулся, рассыпав по полу серую крошку цемента. Маша, не отставая, влетела за ней, цепляясь руками за дверные косяки, оставляя на свежей, ещё не высохшей штукатурке жирные следы своих ладошек.
— Девочки, аккуратнее! — крикнула вслед их мать, Лена, жена старшего брата Димы. Крикнула, но даже не пошевелилась, чтобы их остановить. Она прошла в комнату, брезгливо поджав губы, оглядела нашу раскладушку. — Ой, а вы тут прям в спартанских условиях. Ничего, мы ненадолго.
Татьяна Васильевна и папа Саша тем временем уже располагались на кухне, выкладывая на стол привезенную снедь.
— Садись, невестка, чего стоишь? — командным тоном позвала свекровь. — Сейчас чай пить будем. Мужчин наших покормим.
Я хотела сказать, что на кухне не развернуться, что у нас там посуда в коробках, но меня просто смели. Папа Саша включил телевизор в зале, где не было ни одного стула, и устроился на подоконнике. А из детской, куда мы даже не заходили, потому что там шел самый грязный этап работ, донесся грохот.
Я рванула туда. Даша и Маша, взобравшись на груду старых досок, скидывали вниз рулоны обоев, которые мы аккуратно сложили в углу.
— А это наш домик? Мы тут играем! — радостно закричала Даша, пиная ногой мешок с гипсовой штукатуркой. Белая пыль поднялась столбом и осела на стенах, на инструментах, на единственном чистом окне.
— Даша! Маша! Нельзя здесь! — повысила я голос, пытаясь их снять с этого импровизированного пьедестала.
— Ничего страшного, — Лена появилась в дверном проеме, жуя яблоко. — Им интересно. Ремонт — это же весело. Пусть пошалят. А ты не нервничай так, а то морщины будут.
Я сжала кулаки. Меня трясло. Я вышла в коридор и наткнулась на Диму. Он стоял с виноватым видом, переминаясь с ноги на ногу.
— Дима, — прошипела я, стараясь, чтобы не было слышно на кухне. — Ты это видишь? Они разносят нам квартиру! В детской все в пыли, обои испорчены. Сделай что-нибудь.
— А что я сделаю? — обреченно вздохнул он. — Это же дети. Мама скажет, что мы негостеприимные. Потерпи, они недолго.
— Недолго? — во мне закипала злость. — Дима, у нас ремонт! Мы тут ночуем на раскладушке! Куда мы их положим спать? На мешки с мусором?
— Ладно, я поговорю, — он двинулся на кухню, но из кухни уже вышел папа Саша с бутербродом в руке.
— Димон, а где у вас тут можно прилечь? Мы с матерью в зале ляжем, а Ленка с пацанами в детской. Вы же на кухне ночуете? Ну и чудненько. Разбирайте свои мешки, освобождайте места.
— Пап, но в детской ремонт… — начал было Дима.
— Да ладно, переночуют, как партизаны, на полу, на матрасе. Не сахарные, не растают, — отмахнулся отец.
Вечер превратился в ад. Даша и Маша носились по квартире, визжа так,что закладывало уши. Они умудрились открыть банку с краской, которую я забыла убрать повыше. К счастью, я успела перехватить ее в последний момент, но пара капель все же упала на линолеум в коридоре, который мы не планировали менять, и который пока был чистым. Лена, сидя на кухне, громко обсуждала по телефону с подругой, какие они молодцы, что приехали, а то «родственники совсем одичали бы в этой стройке».
— Мы их развлекаем, можно сказать, — донеслось до меня.
Я смотрела на мужа. Он сидел за столом, поджав губы, и молча пил чай. Молчал, когда его отец критиковал нашу плитку в ванной («Дешевка, конечно, но для первого раза сойдет»). Молчал, когда мать советовала мне не ставить современную мебель, а купить такую же стенку, как у них («она практичная, и пыли не видно»). Молчал, когда Даша опрокинула стакан с компотом на единственную чистую скатерть.
В час ночи все, наконец, угомонились. Мы с Димой лежали на скрипучей раскладушке на кухне и смотрели в темноту. Из зала доносился храп папы Саши и возня детей в детской, которые никак не могли уснуть. Я чувствовала, как во мне закипает океан отчаяния и обиды. Нас не просто потеснили. Нас выкинули из нашей собственной жизни. Нас превратили в обслугу при «дорогих гостях», которые вели себя так, будто они здесь хозяева, а мы — временные постояльцы.
Утром я проснулась от дикого грохота. Сердце ушло в пятки. Я вскочила и побежала в зал. Картина, представшая моим глазам, была достойна кисти художника-сюрреалиста. Даша и Маша, вооружившись моим новым шпателем и молотком, добивали остатки новой плитки , которую мы планировали уложить в выходные. Вокруг них сияло море белой крошки. Лена стояла рядом и снимала это на телефон, заливисто смеясь.
— Ой, смотрите, какие строители! Димины помощники! — щебетала она.
А в двух метрах от них, на мешке с цементом, сидела Татьяна Васильевна и, грызя семечки, кивала: — Пусть учатся, мужская работа.
Я не выдержала. Ком в горле, который душил меня со вчерашнего вечера, лопнул.
— Что вы делаете? — мой голос прозвучал как карканье вороны, но все обернулись. — Это мой новый инструмент! Это пол, который мы будем стелить! Вы что, с ума все посходили?
— Ой, да ладно тебе, — отмахнулась Лена, даже не переставая улыбаться. — Новую купите.
— Купите? — переспросила я, подходя ближе. Я посмотрела на Диму, который, как и вчера, стоял в дверях с каменным лицом. В его глазах я увидела только желание провалиться сквозь землю. Желание избежать конфликта любой ценой.
И тут во мне что-то щелкнуло. Я поняла, что надеяться не на кого. Что если я сейчас не скажу это, не сделаю это, то этот кошмар будет длиться вечно. И не только сегодня. Он будет длиться всю нашу жизнь. Каждый их приезд будет вторжением, каждая наша граница будет стираться, каждое мое «нет» будет разбиваться о его молчание.
Я глубоко вздохнула, чувствуя, как от гнева и обиды дрожат колени. Я посмотрела не на Лену, не на детей, не на свекровь. Я посмотрела на них на всех. И заговорила спокойно, но так громко, чтобы меня услышали даже в соседней квартире.
— Так. Слушайте меня все внимательно. Вы приехали в гости. Мы вас не звали. У нас ремонт. Здесь нет ни одного целого угла, где можно жить. Мы сами спим на кухне. Я понимаю, что вам все равно, вы считаете, что имеете право на все. Но я так не считаю. Моя квартира, мои нервы, мои вещи.
Татьяна Васильевна открыла рот, чтобы что-то возразить, но я подняла руку, останавливая её.
— Вы сейчас же собираете детей и свои вещи. Дима, — я повернулась к мужу. — Ты берешь телефон и снимаешь им квартиру. Любую. На мои деньги, если надо. Здесь они больше не останутся ни минуты.
— Ах, вот оно что! — взвилась свекровь, вскакивая. — Выгонять родственников! Да как ты смеешь! Дима, ты это слышишь? Твоя жена нас на улицу выставляет!
Дима стоял, бледный как полотно. Лена уже перестала улыбаться и злобно сверлила меня взглядом. Дети притихли, почувствовав неладное. Папа Саша нахмурился и полез в карман за сигаретами.
— Дима? — переспросила я, глядя ему прямо в глаза.
Тишина длилась целую вечность. Я видела, как в нем борются сыновний долг, страх перед матерью и остатки мужского достоинства. Я уже приготовилась к худшему — к тому, что он встанет на их сторону, и мне придется уйти самой.
Но он вдруг выдохнул, шумно, как после долгого бега. Развернулся и ушел в коридор. Через минуту он вернулся с телефоном в руке.
— Пап, мам, собирайтесь. Я нашел квартиру посуточно в соседнем доме. Через час заселение, — голос его был глухим, но твердым.
— Дима! — заголосила Татьяна Васильевна.
— Мама, хватит, — оборвал он её. — Я сказал.
Сборы были шумными и быстрыми. Свекровь громко возмущалась, папа Саша молча курил в форточку, Лена шипела на детей, которые теперь боялись даже пошевелиться. Я стояла в коридоре, прислонившись к косяку, и меня колотила мелкая дрожь.
Когда за ними захлопнулась дверь, в квартире воцарилась звенящая, невесомая тишина. Я посмотрела на разгромленный пол, на разбросанные обои, на следы маленьких рук на стенах, на мужа, который так и стоял посреди этого хаоса, опустив плечи.
— Прости, — сказал он, не глядя на меня. — Я идиот.
Я подошла к нему и обняла его. Молча. Потому что слов не было. Было только чувство опустошения и странное, пьянящее чувство свободы. Я нашла в себе силы. И теперь, когда мы остались вдвоем в нашей разрушенной, но нашей квартире, я поняла, что ремонт — это ерунда. Главное, что стены, которые мы возводим между собой и чужим вторжением, иногда важнее тех, что мы штукатурим.