16 марта 1521 года в бортовом журнале флагмана «Тринидад» появилась короткая запись: берег. Просто — берег. Никакого пафоса, никаких эпитетов. Фернан Магеллан, разглядывая в утреннем тумане пологие склоны филиппинского острова Хомонхон, не испытывал того щемящего восторга первооткрывателя, который так любят живописать школьные учебники. Он испытывал нечто другое. Облегчение человека, добравшегося до точки, которую он уже видел — только с другой стороны.
Это и есть главный парадокс всей истории.
Португалец на испанской службе: как это вообще стало возможным
Чтобы понять, что именно происходило тем мартовским утром у берегов архипелага, который европейцы ещё не успели назвать, надо отмотать лет десять назад. В 1511 году молодой португальский офицер Фернан де Магальяйш — именно так звучало его имя на родном языке — участвовал в захвате Малакки. Этот портовый город на западном побережье Малайского полуострова был тогда крупнейшим торговым узлом Азии: через него шли пряности, шёлк, фарфор и всё то, ради чего европейцы вообще рвались на Восток.
Из Малакки португальцы отправили разведывательную экспедицию дальше — к Молуккским островам, «Островам пряностей». Магеллан в ней, по всей видимости, не участвовал лично, но оказался достаточно близко к событиям, чтобы понять главное: острова существуют, они достижимы, и координаты их — не тайна для тех, кто служит португальской короне.
Следующие несколько лет Магеллан провёл на португальской службе в Северной Африке и при дворе в Лиссабоне. Здесь и начался излом его карьеры. Точные обстоятельства до сих пор вызывают споры у историков — одни источники указывают на обвинение в незаконной торговле с маврами, другие говорят о банальной придворной интриге. Как бы то ни было, король Мануэл I дважды отказал Магеллану в повышении жалованья и аудиенции.
Это была не просто личная обида. Это был тупик.
В 1517 году Магеллан пересёк границу — в буквальном смысле. Он переехал в Севилью, сменил португальское подданство на кастильское и взял испанский вариант своего имени: Эрнан де Магальянес, которого мы знаем как Фернан Магеллан. Португалия для него закончилась. Испания — начиналась.
Что он продал испанцам — и почему они купили
В Севилье Магеллан явился ко двору молодого короля Карла I (будущего императора Карла V) с предложением, от которого сложно было отказаться. Суть сводилась к следующему: он знает западный путь к Молуккским островам — в обход португальских владений, через новооткрытые земли Южной Америки.
Здесь важен контекст. К 1517–1518 годам между Испанией и Португалией действовал Тордесильясский договор 1494 года, разделявший мир пополам по воображаемой линии в Атлантическом океане. Всё к востоку — португальское, всё к западу — испанское. Молуккские острова по этому договору формально находились в португальской зоне. Но Магеллан утверждал, что если плыть на запад и дойти до островов с другой стороны — то юридически они окажутся в испанской половине глобуса. Блестящая по своей дерзости геополитическая комбинация.
Испанский двор проект одобрил. 22 марта 1518 года Карл I подписал соответствующий договор. Магеллану выделили пять кораблей, около 270 человек команды и — что немаловажно — назначили несколько испанских капитанов, которым было велено приглядывать за португальцем. Доверие доверием, но своих людей на борту иметь не помешает.
Флотилия вышла из Санлукар-де-Баррамеда в сентябре 1519 года.
Мятеж, который почти всё изменил
Три испанских капитана — Хуан де Картахена, Гаспар де Кесада и Луис де Мендоса — с самого начала воспринимали Магеллана в лучшем случае как удобного проводника, в худшем — как самозванца с сомнительным прошлым. Напряжение нарастало на протяжении всего перехода через Атлантику.
В апреле 1520 года, когда флотилия зимовала в бухте Сан-Хулиан на побережье нынешней Аргентины, напряжение разрядилось. Три капитана подняли мятеж, захватив три из пяти кораблей. Это был не просто бунт от недовольства — это была спланированная попытка сместить командующего и вернуть экспедицию в Испанию.
Магеллан подавил мятеж с хирургической точностью. Мендоса погиб при захвате его корабля. Кесада был обезглавлен по приговору. Картахена и священник Педро Санчес де ла Рейна — высажены на пустынный берег Патагонии. Никакой театральности, никаких долгих разбирательств.
На флотилии осталось четыре корабля.
Мало кто из историков сомневается в том, что именно этот момент определил дальнейшую судьбу экспедиции. Магеллан сохранил командование — и продолжил идти туда, куда знал.
Пролив, которого не существовало на картах
Осенью 1520 года флотилия подошла к южной оконечности Южной Америки. Здесь начинался главный навигационный вызов всего предприятия: никто из европейцев ещё не проходил из Атлантики в Тихий океан вдоль американского берега. Теоретически пролив мог существовать — или не существовать вовсе.
Магеллан верил, что он есть. Откуда эта уверенность — вопрос до сих пор дискуссионный. Португальский картограф Мартин Бехайм ещё в 1490-х строил глобус, на котором в районе южной Америки предполагался проход. Существовала также карта Вальдземюллера 1507 года и более загадочная «карта Шонера» 1515 года — на обеих южная оконечность материка изображалась с проливом. Видел ли Магеллан эти карты? Почти наверняка — он провёл достаточно времени в португальских и испанских архивах.
21 октября 1520 года флотилия вошла в пролив, который впоследствии назовут его именем. Магелланов пролив — около 570 километров лабиринтообразных вод между материком и архипелагом Огненная Земля — суда проходили 38 дней. Один из кораблей, «Сан-Антонио», дезертировал и повернул обратно в Испанию.
На выходе из пролива Магеллан увидел новый океан. Он назвал его Тихим — Pacífico — потому что после штормов Атлантики воды казались неправдоподобно спокойными.
Девяносто восемь дней без земли
То, что последовало за выходом из пролива, стало, пожалуй, самым тяжёлым отрезком всего путешествия. Магеллан рассчитывал на относительно короткий переход — его представления о ширине Тихого океана были катастрофически занижены. Никто в Европе тогда ещё не знал, насколько он огромен.
Флотилия шла почти четыре месяца без серьёзной остановки. Запасы еды кончились быстро. Хронист экспедиции Антонио Пигафетта — венецианский дворянин, записавший историю путешествия с такой точностью, что его дневник до сих пор остаётся главным первоисточником, — описывал, как матросы ели размоченные в морской воде кожаные крепления снастей, опилки и крыс. Цинга выкашивала экипажи.
За три с половиной месяца флотилия встретила лишь два крошечных необитаемых атолла, не давших ни еды, ни пресной воды.
6 марта 1521 года корабли наконец достигли островов Гуам из архипелага Марианских островов. Местные жители — чаморро — немедленно принялись за то, что показалось испанцам грабежом: они утащили на берег одну из шлюпок, лодки, часть снаряжения. Магеллан, раздражённый и измотанный, назвал острова «Ладронес» — «Острова воров» — и продолжил движение на запад.
Ещё через десять дней, 16 марта 1521 года, впереди показались острова, которые впоследствии получат имя Филиппинских.
Берег, который он знал
Хомонхон — небольшой необитаемый остров в юго-восточной части архипелага — стал первой точкой контакта. Флотилия остановилась здесь на несколько дней: пополнить запасы воды и еды, дать команде отдохнуть.
И вот тут-то и проявился тот самый парадокс, о котором шла речь в самом начале.
На борту «Тринидада» находился раб Магеллана по имени Энрике — малаец, которого тот купил ещё в 1511 году, во время своей первой азиатской экспедиции, предположительно именно на Молуккских островах или в Малакке. Когда флотилия подошла к берегам архипелага, Энрике заговорил с местными жителями — и они его поняли. Малайский язык или его диалект звучал на этих берегах.
Это означало одно: Энрике — уроженец примерно этих же широт. Он совершил кругосветное путешествие. Он первым из людей вернулся в родные воды, обогнув Землю.
Что касается самого Магеллана, то и он, по всей видимости, чувствовал нечто подобное. Острова Пряностей, ради которых затевалась вся эта экспедиция, находились уже совсем рядом — на юго-западе. Пути к ним он знал ещё с 1511–1512 годов: тогда он шёл сюда с востока, через Индийский океан. Теперь он добрался с запада, через Атлантику и Тихий.
Круг замкнулся.
Или почти замкнулся.
Смерть, которой можно было избежать
Следующие несколько недель Магеллан провёл в роли, которая ему явно нравилась больше, чем роль мореплавателя: дипломата и завоевателя. Он вступил в контакт с местными вождями, добился союза с правителем острова Себу по имени Хумабон и принял его крещение. Казалось, складывается идеальная схема: лояльный туземный союзник, плацдарм для дальнейшего продвижения к Молуккам.
Но был один вождь, отказавшийся признавать власть Хумабона. Его звали Лапу-Лапу, правил он соседним островом Мактан. Магеллан решил продемонстрировать военную мощь Испании — и лично возглавил карательный отряд.
27 апреля 1521 года он высадился на Мактане с отрядом примерно в 60 человек.
Это была ошибка, цена которой оказалась несоразмерной всему предшествующему успеху. Воины Лапу-Лапу встретили испанцев на мелководье — там, где европейские арбалеты и мушкеты теряли всё своё преимущество дальнего боя, а численный перевес туземцев оказывался решающим. Пигафетта, участвовавший в сражении и раненый, оставил подробное описание: Магеллан прикрывал отступление своих людей и был окружён несколькими десятками воинов.
Он погиб в воде, у берега острова Мактан. Его тело так и не было отдано испанцам — Хумабон, пытавшийся выкупить останки, получил отказ.
Первое кругосветное путешествие лишилось своего главного архитектора за несколько недель до финала.
Кто на самом деле завершил первое кругосветное путешествие
После гибели Магеллана командование принял Хуан Себастьян Элькано — баскский моряк, участвовавший в том самом мятеже в Сан-Хулиане и помилованный Магелланом. Ирония истории не без чувства юмора.
К тому моменту от флотилии осталось два корабля: «Тринидад» и «Виктория». «Тринидад» вскоре дал течь и был захвачен португальцами при попытке уйти восточным путём. «Виктория» под командованием Элькано прошла через Молуккские острова, загрузилась пряностями, пересекла Индийский океан, обогнула мыс Доброй Надежды и в сентябре 1522 года вернулась в Санлукар-де-Баррамеда.
На борту было 18 человек — из 270 отплывших.
Именно Элькано формально считается первым мореплавателем, завершившим кругосветное путешествие. Испанский король пожаловал ему герб с изображением земного шара и надписью «Primus circumdedisti me» — «Первый, кто обошёл меня вокруг».
Магеллана в этом гербе нет.
Что осталось за рамками триумфа
История, которую рассказывают в большинстве учебников, — это история открытия. Магеллан открыл пролив, открыл путь через Тихий океан, открыл Филиппины для европейцев. Всё это правда.
Но правда и другое. Магеллан не был романтиком-первооткрывателем в том смысле, в каком принято изображать мореплавателей эпохи Великих географических открытий. Он был разведчиком, который использовал информацию, добытую для одной державы, в интересах другой. Он знал достаточно — о проливе, о маршруте, о расположении островов — чтобы превратить безумную авантюру в рабочий план.
Его гибель на Мактане — это не трагедия первооткрывателя, зашедшего слишком далеко в неизведанное. Это гибель человека, которого подвела самонадеянность именно там, где он перестал быть осторожным навигатором и попытался стать конкистадором.
Элькано довёз груз пряностей до Севильи. Продажа этого груза окупила всю экспедицию с прибылью — несмотря на потерю четырёх кораблей из пяти и более 250 человек из экипажа. Коммерческая логика эпохи была безжалостна: предприятие считалось успешным.
16 марта 1521 года, когда горизонт Хомонхона прорезали силуэты зелёных холмов, Магеллан, вероятно, думал, что самое трудное позади. Тихий океан пройден, острова найдены, дорога к Молуккам открыта.
Ему оставалось жить сорок дней.
Вместо послесловия
Первое кругосветное плавание — один из тех исторических сюжетов, где слава и авторство принципиально расходятся. Магеллан спланировал и провёл большую часть маршрута — но не финишировал. Элькано финишировал — но шёл по уже намеченному пути. Энрике, чьё имя почти никогда не звучит в этом контексте, скорее всего, первым завершил полный круг — но он был рабом, и его имя не попало ни в какие гербы.
История экспедиции 1519–1522 годов — это, помимо прочего, история о том, как распределяются слава и забвение в зависимости от того, кто именно добрался до финиша и в каком качестве.
А вот вопрос, который хочется задать напоследок: если бы Магеллан выжил на Мактане и лично привёл «Викторию» обратно в Испанию — изменилось бы что-то принципиально в том, как мы сегодня оцениваем это путешествие? Или его образ первооткрывателя был бы ещё более двусмысленным — ведь мы знали бы наверняка, что он плыл не в неизвестность, а к хорошо знакомым берегам, просто с другой стороны?