Трамвай лениво выписывал петли по извилистым улицам. В его чреве, среди тусклого освещения, сияла мадемуазель Грета. Алые губы и броское платье – ее наряд не просто выделялся, он вопил об исключительности хозяйки. Впечатлительная и склонная к театральным жестам, Грета неизбежно становилась центром притяжения, даже если не произносила ни слова. Хотя молчала она редко.
Вот и сегодня ее наряд привлекал взоры, а странные речи – уши! На плече мадемуазели покоилась экстравагантная сумочка из мягкой желтой кожи. По ее бокам разбегались абстрактные узоры – разноцветные вагончики, которые жили своей жизнью. «Эй, люди! – шептали они с глянцевой поверхности. – Неужели вы не чувствуете вкус приключений? Наша хозяйка отыщет их даже в запертом чулане!»
Золотистая застежка в виде трамвайного колеса поблескивала в полумраке, а длинный ремешок-рельс позволял сумке кокетливо покачиваться на бедре. «А может, оставишь меня здесь, Грета? Мне тут так… уютно», – капризно мурлыкал аксессуар. На ручках звенели брелоки-билетики, добавляя образу игривой мелодичности.
Этот ансамбль создавал вокруг Греты ореол пленительного безумия. Но идиллия прервалась внезапно: трамвай резко затормозил перед перебегающей рельсы кошкой.
Потеряв равновесие, Грета инстинктивно вцепилась в ближайшую опору. Опора оказалась рукой сидящего рядом мужчины. Тот вздрогнул от неожиданности и, слегка смутившись, одарил ее растерянной улыбкой. Почувствовав, что неловкость вот-вот обернется интригующим спектаклем, Грета закатила глаза и с долей изысканного драматизма воскликнула:
– О боги, я едва не погибла! Сударь, вы могли бы быть капельку осторожнее в своей роли опоры?
Мужчина удивленно вскинул брови, но тут же принял правила игры. В его глазах вспыхнул азарт.
– Виноват, мадемуазель. Но я ли рулевой? Этот транспорт ведет себя как непокорный любовник: то бросается в объятия, то ускользает в самый неподходящий момент.
Грета вспыхнула, но это лишь подстегнуло ее страсть к эпатажу. С театральным пафосом она принялась рассуждать о доле женщины в мире, где даже трамваи капризны и вероломны.
– Вы не представляете! – вещала она на весь вагон. – Каждый мой день – это битва с хаосом. Вчера я едва не лишилась чувств в бутике, увидев скидки на сапожки. Это было испытание, достойное святых мучениц!
Незнакомец, уже не скрывая наслаждения от беседы, парировал:
– А представьте, если бы этот трамвай стал вашим идеальным мужчиной? Послушный вашим желаниям, он замирал бы по первому капризу и никогда не трогался бы с места без вас.
Беседа приобрела для Греты дурманящий оттенок. В ее воображении трамвай перестал быть грудой железа. Он обратился в изысканного, таинственного кавалера, чей бег по рельсам напоминал скольжение в танце. Она видела в его обтекаемых формах нежную грацию, в сиянии огней – обещание страсти, а в скрежете тормозов ей слышались приглушенные, прерывистые вздохи, полные томительного ожидания.
Холодный металл поручней под ее ладонями вдруг показался теплым и живым. Мадемуазель грезила наяву: вагон превратился в страстного танцора, увлекающего ее в вихрь сладострастных приключений.
Вынырнув из омута грез, Грета прижала руку к груди и выдохнула с притворным сожалением:
– Ах, если бы мужчины были именно такими! Но большинство лишь несется мимо по своим делам, совершенно забывая о нас и наших хрупких чувствах. Хотя… – она лукаво прищурилась, – если вдуматься, мущина – он как трамвай: ни одну симпатичную особу стороной не объедет!
В этот миг вагон со скрежетом рванул вперед. Грета вновь потеряла равновесие и вцепилась в руку соседа – на этот раз осознанно, с куда большим пылом. По салону пробежали смешки; пассажиры, невольно ставшие зрителями этого фарса, теперь улыбались, зараженные игривым настроением мадемуазели.
Осознав, что ее минутная экзальтация превратилась в удачный спектакль, Грета окончательно отбросила чопорность.
– Ну что ж, – провозгласила она, сияя ярко-накрашенными губами, – возможно, именно в этом дребезжащем ковчеге я и встречу свой идеал. Того самого, кто будет так же загадочен, страстен и неумолим в движении, как этот желтый вагон!
Они рассмеялись в унисон, и трамвай покатил дальше.
А вот дальше все пошло не по плану. Мужчина, еще секунду назад мастерски державший паузу и глядевший на Грету с обещанием всех грехов мира, вдруг осекся. Его лицо пошло пятнами, а бархатный баритон сорвался на испуганный фальцет. Дело в том, что в вагон решительно вплыла монументальная дама в практичном пуховике цвета мокрого бетона, нагруженная пакетами с логотипом сетевого супермаркета.
– Муженек?! – громом небесным раскатилось по салону. – Ты почему еще здесь? Я тебе час назад звонила, чтобы ты мясо из морозилки достал! И почему у тебя рука... в воздухе висит? Опять сустав прихватило?
«Идеальный любовник» мгновенно съежился, став вполовину меньше своего роста. Его рука, которую Грета считала «опорой судьбы», вдруг безвольно повисла плетью.
– Да я... я просто равновесие терял, любимая, – залепетал он, не смея даже взглянуть на Грету. – Трамвай же, сама понимаешь, качает...
– Качает его! По дороге качать будет, когда сумки понесешь. А ну, ползи сюда!
Под конвоем супруги и аккомпанемент шуршащих пакетов «загадочный кавалер» позорно дезертировал из кадра. Грета проводила его взглядом, в котором читалось легкое разочарование охотницы, чей трофей ускользнул в самый разгар гона. Ее не просто бросили – ее эстетическую симфонию растоптали пуховиком и сырым мясом.
Этот позорный финал ее маленького романа вызвал внутри Греты настоящий тектонический сдвиг. Ей нужно было немедленно реваншироваться, доказать себе, что она все еще живет в мире высокой драмы, а не в очереди за кефиром. И именно в этот момент ее взгляд, полный накопленного яда, упал на вошедшую блондинку...
Это было не просто существо с отсутствием пигмента в волосах – это был вызов самому существованию Греты. Девица была стерильно-белой, безупречной и невыносимо спокойной, словно ее только что извлекли из целлофановой упаковки. Она присела напротив, аккуратно расправив юбку, и этот жест – такой правильный и выверенный – подействовал на Грету как капля лимонного сока на открытую рану.
– Терпеть не могу этот блеклый цвет, – громко, на весь вагон, произнесла мадемуазель, обращаясь к своей желтой сумочке. – Он пахнет непрожитой жизнью и овсянкой на воде. Ты согласна со мной, дорогая?
Сумочка отозвалась едва слышным, презрительным звоном брелоков-билетов. Желтая кожа аксессуара в свете ламп вдруг стала еще насыщеннее, почти ядовитой, словно пытаясь вытеснить эту белесую немочь из пространства вагона.
Блондинка подняла глаза – водянисто-голубые, пустые, как витрина закрытого магазина. Она ничего не ответила, лишь едва заметно повела плечом, и этот жест показался Грете верхом высокомерия.
Грета резко откинулась на спинку сиденья, стараясь не смотреть на этот островок бесцветности напротив. Она не опустится до базарной ругани – ее натура требовала куда более тонкой расправы. Конфликт мгновенно переместился в раскаленное пространство ее подсознания, где трамвайный вагон превратился в арену мистического противостояния.
Внутренним взором Грета видела, как от блондинки расползается липкий, мертвенный холод, грозящий заморозить теплую пульсацию трамвая. Эта девица была как чистый лист бумаги – пугающая своей пустотой, готовая впитать в себя чужие краски, ничего не отдавая взамен.
«Смотри, как она ворует наш свет», – вкрадчиво шепнула сумочка Грете на ухо. Желтая кожа аксессуара на бедре мадемуазели вдруг начала стягиваться и раздуваться, словно живое сердце, качающее ярость. Грета представила, как из абстрактных узоров-вагончиков вырываются крошечные, раскаленные искры и впиваются в безупречную белизну наряда соперницы, оставляя на ней следы, похожие на ожоги от поцелуев.
В воображении Греты трамвай стал ее союзником. Она чувствовала, как железные колеса сдирают стружку с рельсов специально для того, чтобы осыпать эту блондинку металлической пылью, осквернить ее стерильность. Мадемуазель Грета видела, как ее собственные ярко-красные губы превращаются в два лепестка экзотического цветка, который высасывает весь кислород из воздуха, оставляя сопернице лишь бледный, выхолощенный азот.
– Вы не находите, что здесь стало невыносимо… пресно? – произнесла Грета в пустоту, глядя сквозь блондинку, словно та была лишь досадным дефектом на стекле.
Она начала медленно перебирать брелоки-билетики, и их звон в ее голове превратился в ритуальный гонг. С каждым ударом этого гонга Грета мысленно вычеркивала блондинку из реальности, заменяя ее бледный силуэт яркими мазками своей эксцентричности. Она представляла, как ее желтая сумочка раскрывается, подобно пасти, и поглощает весь этот пудровый, скучный мир, оставляя лишь блеск золотых колес и запах озона.
Грета торжествующе улыбнулась своим мыслям. В ее внутреннем мире блондинка уже была повержена, рассыпавшись на миллионы бесцветных конфетти, в то время как сама мадемуазель продолжала сиять в центре своего личного, трамвайного безумия.
Блондинка, не подозревая о ментальной казни, которой ее только что подвергла Грета, медленно открыла свою пудровую сумочку. Она делала это с той раздражающей грацией, которая присуща людям, никогда не теряющим самообладания.
Грета затаила дыхание, ожидая увидеть там нечто столь же пресное, как и хозяйка: расческу, зеркальце, телефон. Но из недр сумки блондинка извлекла – лимон.
Обычный, ярко-желтый, дерзкий плод.
Грета вздрогнула. Этот цвет был ее цветом. Это было вероломное вторжение на территорию ее индивидуальности. Пока мадемуазель пыталась переварить это совпадение, незнакомка достала крошечный складной нож с перламутровой ручкой и, не глядя ни на кого, вонзила лезвие в пористую кожуру.
В душном воздухе трамвая мгновенно разлился острый, почти агрессивный цитрусовый аромат. Он смешался с тяжелым мускусом духов Греты, создав взрывоопасную смесь. Для мадемуазели этот запах стал последней каплей. В ее подсознании акт разрезания лимона выглядел как ритуальное расчленение ее собственной души.
– Вы… – Грета осеклась, чувствуя, как желтая сумочка на ее бедре гневно завибрировала, а брелоки-билетики зашлись в истеричном звоне. – Вы делаете это намеренно!
Блондинка замерла с ножом в руке. Она подняла взгляд, и в ее водянистых глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на искру понимания. Или насмешки. Она медленно поднесла дольку лимона к губам – бледным, почти прозрачным – и вонзила в нее зубы, даже не поморщившись от кислоты.
Грету накрыла волна необъяснимого, эстетического ужаса. Ей казалось, что эта женщина выпивает само солнце, лишая мир красок, оставляя ей, Грете, лишь пустую, выжатую кожуру. Трамвай в этот момент вошел в крутой поворот, и свет внутри на мгновение стал ослепительно-желтым, отражаясь в перламутре ножа и глянцевой коже сумочки.
– Кисло, не правда ли? – наконец произнесла блондинка. Голос ее был тихим, но в нем слышался скрежет металла о металл, точь-в-точь как у трамвайных колес.
Грета почувствовала, что ее монополия на «сумасшедшинку» в этом вагоне только что была вероломно оспорена. Эта бесцветная дева оказалась не пустотой, а зеркалом, которое отражало безумие Греты, делая его холодным и расчетливым.
Грета смотрела на бледные губы, касающиеся желтой плоти лимона, и чувствовала, как ее собственная реальность дает трещину. Это было не просто вызывающе – это было вульгарно в своей простоте. Блондинка не играла, она существовала в каком-то ином, пугающе осязаемом измерении.
– Кисло? – переспросила Грета, и ее голос сорвался на визг. – Кисло бывает в душах, которые не знают огня. А здесь… здесь все горит!
Она рванула ремешок своей сумочки, заставляя «рельсы» натянуться на бедре до боли. Вагончики на коже, казалось, в ужасе замерли. Грета вдруг осознала: ее яркость – это лишь броня, в то время как эта женщина напротив была самим мечом.
– Вы думаете, что, разрезав мой цвет, вы приручили этот трамвай? – Грета подалась вперед, почти касаясь коленями безупречной юбки соперницы. – Но посмотрите на пол.
Там, в грязной жиже из воды и уличной пыли, смешивались капли лимонного сока. Для Греты это была не просто жидкость – это была кровь ее воображаемого мира. Она почувствовала, как ее «истеричность и впечатлительность» трансформируются в нечто ледяное и острое.
– Этот вагон везет нас не по улицам, – прошептала Грета, и ее взгляд стал неподвижным, как у куклы. – Он везет нас туда, где цвета больше не имеют значения. Где ваша белизна станет пеплом, а мой желтый – серным пламенем.
Блондинка медленно сложила нож. Щелчок перламутровой ручки прозвучал как выстрел в упор. Она не ответила. Она просто смотрела на Грету с какой-то бесконечной, почти материнской жалостью, которая была оскорбительнее любого проклятия.
Трамвай начал замедлять ход, приближаясь к остановке у старого моста. Скрежет тормозов на этот раз не был «вздохом любовника» – это был скрежет зубов умирающего зверя.
Грета вскочила. Ее платье, еще минуту назад кричавшее об индивидуальности, теперь казалось ей нелепым маскарадным костюмом. Она схватилась за поручень, но не для того, чтобы найти опору, а чтобы почувствовать холод настоящего железа, избавляющего от лихорадки.
– Оставьте себе свою кислоту, – бросила она, поправляя сумочку, которая теперь висела на плече тяжелым, безжизненным грузом. – Истинная страсть не нуждается в ножах. Она сама разрезает пространство.
Двери открылись с грохотом. Грета вылетела на платформу, чувствуя, как ночной воздух врывается в легкие, вымывая запах лимона и старого вагона. Она обернулась лишь на секунду. Трамвай, сверкнув огнями, тронулся, увозя бледную женщину в темноту.
Грета осталась стоять на пустой остановке. Она посмотрела на свою желтую сумочку. В тусклом свете уличного фонаря абстрактные вагончики на ней больше не казались живыми. Они были просто рисунком на коже.
– Ну что, – тихо сказала она, обращаясь к пустоте, – кажется, мы приехали.
Она открыла сумку, достала зеркальце и внимательно посмотрела на свои ярко-накрашенные губы. Краска немного размазалась в углах, создавая иллюзию надтреснутой маски. Грета улыбнулась – сначала робко, а потом все громче, пока ее смех не слился с гулом колес.
Но смех этот быстро увял, наткнувшись на глухую стену реальности. Мадемуазель бросила быстрый взгляд на «мистическую соперницу», и все ее ментальное здание из лимонного сока и перламутровых ножей рухнуло, оставив после себя лишь пыль.
Никакого лимона не было. Блондинка просто сидела, уткнувшись в смартфон, и ее «ледяное безмолвие» оказалось обычным скроллингом. Тишину, которую Грета навоображала себе как «сакральную паузу перед бурей», прорезал резкий, бесцеремонный голос незнакомки. Та наконец дождалась ответа на звонок и, не заботясь о приличиях, заговорила на весь вагон:
– Але, сеструха! Да слышу я! В трамвае тащусь, прикинь. Да вообще глушняк, – блондинка поправила съехавшую лямку сумки и смачно зевнула, прикрыв рот ладонью. – Тут городская сумасшедшая какая-то сидит напротив, разрядилась – капец, как на елку. Макияж – во! Наверное, из театра погорелого сбежала, всю дорогу на меня зырила, я аж не знала, куда глаза деть. Думала, пристанет сейчас с какими-нибудь проповедями или гадать начнет.
Грета замерла на своем сиденье, чувствуя, как краска стыда заливает шею, споря по яркости с ее платьем. Весь ее «метафизический конфликт» оказался лишь продуктом перегретого воображения. Пока она видела в незнакомке «символ пустоты», та видела в ней просто «бабу-елку».
– Ой, да ладно тебе, – продолжала блондинка, беспардонно почесывая ухо кончиком телефона. – Короче, завтра в семь у ТЦ. Пивасика возьми, я на нуле. Перетрем за того твоего... Давай, чмоки.
Трамвай качнулся, входя в поворот. Желтая сумочка на бедре Греты больше не шептала о приключениях – она просто тяжело давила на колено, напоминая о своей цене со скидкой. Брелоки-билетики, которые секунду назад звенели «мелодией судьбы», теперь казались обычным дешевым сплавом, издающим назойливый дребезг.
Блондинка поднялась, когда вагон начал замедляться перед очередной остановкой. Она прошла мимо Греты, даже не удостоив ее финальным взглядом, и выпорхнула в открывшиеся двери. Для нее мадемуазель была лишь забавным фоном, дорожным недоразумением, о котором забываешь через минуту после выхода.
Грета осталась сидеть в опустевшем углу вагона. Огни города за окном больше не казались ей «глазами зверя», а трамвай перестал быть «страстным танцором», превратившись в обычную железную коробку, пахнущую мокрой пылью и изношенными тормозами.
– Боже, какая нелепость, – прошептала она, глядя в темное отражение стекла.
Она достала из сумки зеркальце. Помада на губах действительно немного размазалась, придавая ей вид грустного клоуна, который слишком долго репетировал свою «роковую» роль перед пустым залом. Грета вздохнула, поправила выбившуюся прядь и крепче прижала к себе сумку – теперь это была просто сумка, и ей, как и самой Грете, было просто нужно доехать до дома.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях впечатлительной Греты.