### История первая: Бабушка Зоя и утренняя роса
Зоя Ильинична просыпается всегда до первых петухов. У нее нет будильника — его заменяет внутреннее чутье, выработанное за шестьдесят восемь лет жизни на земле. Она не открывает глаза сразу, а лежит несколько минут, прислушиваясь к тишине, которая вот-вот наполнится утренними звуками. Печь в доме еще хранит тепло вчерашних дров, половики пахнут мятой, которой Зоя перекладывает их от моли. Она встает с широкой деревянной кровати, застеленной лоскутным одеялом, которое сама сшила еще в молодости, когда выходила замуж. Надевает легкое ситцевое платье, хотя утро прохладное, и босиком ступает на веранду. Половицы под ее ногами чуть поскрипывают — старый дом разговаривает с хозяйкой. На веранде стоит жестяной рукомойник, и вода из него кажется ледяной, обжигающей, но Зоя умывается с удовольствием, растирая щеи и шею до красноты.
Волосы у нее русые, с легким пепельным отливом, и она до сих пор не нашла в них ни одной седой пряди — деревенские бабы судачат, что это от святой воды или от особого заговора, но Зоя просто смеется: «От росы, милые, от росы». Она расплетает косу, которая за ночь немного спуталась, и расчесывает волосы деревянным гребнем, доставшимся от матери. Гребень поет, слегка потрескивая от статического электричества. Затем Зоя выходит на крыльцо. Мир только просыпается: туман стелется по низине, у реки перекликаются утки, где-то далеко лает собака. Роса на траве такая густая, что кажется, будто прошел дождь. Капли висят на каждом листе смородины, на каждом стебле укропа, на малиновых кустах переливаются всеми цветами радуги в первых лучах солнца.
Зоя сходит с крыльца и делает первый шаг по мокрой траве. Холод обжигает пятки, но она знает: это полезно, это гонит кровь, это убирает боль из суставов, о которой она никому не рассказывает. Она идет медленно, с чувством достоинства, будто совершает древний ритуал. Трава щекочет икры, роса смывает ночную усталость. Она доходит до старой яблони, которую посадил еще ее отец, и останавливается, положив ладонь на шершавый ствол. Яблоня еще цветет, и лепестки падают на мокрые волосы Зои, застревая в них, как живые украшения. Она стоит так минуту, вдыхая сырой, терпкий воздух, напоенный запахом цветов и прелой листвы.
Потом она возвращается к крыльцу, но не вытирает ноги, а дает им обсохнуть на ветру. В доме уже просыпается ее внучка Алина, приехавшая из города на каникулы. Алина щурится со сна, кутается в плед и смотрит на бабушку с недоумением и восхищением. Бабушка, с мокрыми подолами и цветами в волосах, кажется ей сказочным существом. Алина спрашивает, не холодно ли ей. Зоя только смеется в ответ и ставит чугунок с картошкой в печь. Картошка будет томиться до обеда, напитается жаром и духом укропа. На столе уже появляется крынка молока, вчерашний хлеб, мед в сотах. Алина, глядя на бабушкины гладкие руки и ясные глаза, думает о своей матери, которой всего сорок пять, но которая каждое утро начинает с жалоб на усталость и с поисков очков. А бабушка, которой под семьдесят, читает газету без очков и бегает быстрее ветра. «Ба, а в чем твой секрет?» — не унимается внучка. Зоя садится напротив, пододвигает к ней кружку с парным молоком и говорит: «Секрета нет, Алинка. Просто я каждое утро земле кланяюсь. Земля силу дает, а город — забирает. Ты вот тоже приехала — и уже порозовела. Поживи с мое, узнаешь».
После завтрака Зоя идет в огород. Ей нужно полить огурцы, подвязать помидоры, собрать падалицу для кур. Работа спорится в ее руках, потому что каждое движение выверено годами. Она не суетится, не хватается за все сразу, а делает дело неспешно, с любовью. Солнце поднимается выше, роса высыхает, и Зоя снимает платок с головы, подставляя лицо лучам. Кожа у нее гладкая, без пигментных пятен, только у глаз легкие лучики морщин — от смеха, от солнца, от долгого взгляда вдаль. К обеду она управляется с делами и садится на лавочку у калитки. Мимо идут соседки, останавливаются поговорить. Они все младше Зои, но выглядят старше — осунувшиеся, с тяжелыми руками, с сеточкой морщин вокруг рта. Они завидуют Зое, но без злобы, а с уважением. «Ишь, Ильинична, опять молодая, как огурчик». А Зоя только отмахивается: «Бог дал, век живу, не тужу». Вечером, когда Алина уже смотрит телевизор, Зоя снова выходит на крыльцо — уже встречать закат. Она сидит, положив руки на колени, и слушает, как затихает деревня. Воздух снова становится влажным, готовясь к новой росе, которая завтра утром снова подарит ей силу.
### История вторая: Тетя Марина и банный день
Суббота в деревне начинается с дыма над баней тети Марины. Баня у нее старая, почерневшая от времени, стоит на задах огорода, почти у самого леса. Марина Сергеевна топит ее по-черному, как учила ее бабка, и дым сначала валит густыми клубами, стелется по земле, а потом поднимается вверх, пугая ворон. Сама Марина еще затемно выходит во двор, набирает воду из колодца — два больших оцинкованных ведра, по тридцать литров каждое. Вода студеная, руки коченеют, но она привычная. Ей сорок девять лет, у нее трое детей и двое внуков, но когда она идет от колодца с коромыслом на плечах, спина у нее прямая, шаг широкий, а тугая коса, перекинутая через плечо, касается земли.
В бане уже тепло, хотя печь только разгорается. Марина растапливает ее березовыми дровами, которые сама же колола весной. Березовый дым пахнет сладко, чуть терпко, он въедается в стены, и от этого вся баня пропахла летом и лесом. Она подкладывает дрова, следит за тягой, приоткрывая и закрывая заслонку. Глаза ее слезятся от дыма, но она не отворачивается — привыкла. В предбаннике на лавках разложены веники: березовые, дубовые, можжевеловые. Каждый она вязала сама, в определенный день, по лунному календарю, как учила бабка. Самый лучший веник — с молодых березок, что растут у ручья, там, где вода поет.
К обеду баня готова. Жар стоит такой, что дышать трудно, каменка раскалилась докрасна. Марина заходит внутрь в одной длинной холщовой рубахе, с ведром холодной воды. Она плещет воду на камни — и пар взрывается, обжигает, застилает глаза. Она ложится на полок, кладет под голову веник и просто лежит, закрыв глаза, слушая, как пот выступает на коже, как раскрываются поры, как уходит из костей тяжелая работа, недосып, заботы. Через десять минут она начинает париться. Хлещет себя веником со всей силы, разгоняя кровь, кожа становится малиновой, горячей. Потом окунает веник в холодную воду и снова нагоняет жар. Так повторяется несколько раз, пока силы не кончаются.
Выходит она из бани совершенно красная, распаренная, с мокрыми волосами до пояса. Волосы у нее темные, густые, без седины, хотя у многих ее ровесниц голова уже седая. Вода из колодца льется прямо на голову, на плечи, ледяная, обжигающая. Марина визжит, но не убегает, наоборот, подставляет спину, грудь, ноги. Контраст температур заставляет сердце биться чаще, кровь бежит быстрее, кожа стягивается и тут же разглаживается. Она вытирается льняным полотенцем, накидывает халат и садится на лавочку у бани пить чай из самовара с травами. Чай горячий, сладкий, с мятой и смородиновым листом.
В это время мимо проходят мужики с удочками, возвращаясь с рыбалки. Увидев Марину, они притормаживают, здороваются, отводят глаза. Смотреть на нее трудно — слишком много в ней жизни, силы, красоты. Лицо у нее свежее, румяное, без единой морщины, глаза блестят, губы красные без всякой помады. Соседка, городская, которая купила дом рядом и приезжает только на выходные, как-то спросила у Марины, каким кремом она пользуется. Марина тогда долго смеялась, а потом принесла баночку с топленым маслом и сказала: «Вот, мажься. Масло коровье, домашнее. Лучше всякого крема». Городская дама обиделась, а Марина и не думала шутить. Она действительно ничего не признает, кроме бани, воды и чистого воздуха.
После бани она идет домой, забирается с ногами на теплую печь и дремлет. В доме пахнет пирогами — дочь пришла, поставила тесто. Слышны голоса внуков, которые возятся в сенях. Марина улыбается, не открывая глаз. Через час она уже снова на ногах, собирает на стол, режет хлеб, разливает щи. За столом шумно, тесно, все говорят разом. Она смотрит на свою семью, и лицо ее светится изнутри. Никто не верит, что ей скоро пятьдесят — ни усталости, ни груза лет. Муж ее, Иван, на пять лет моложе, но рядом с ней иногда выглядит старше. Он работал на тракторе, здоровье подорвал, а она — ничего, держится. Вечером, когда все улягутся, она выйдет на крыльцо, посидит в темноте, послушает сверчков и опять почувствует себя молодой, как тридцать лет назад.
### История третья: Доярка Нина и сила рук
Нина Петровна встает в три часа ночи. Это время, когда сон самый сладкий, когда даже петухи еще молчат, но для нее это привычно — тридцать лет дояркой, считай, вся жизнь. Она не включает свет, чтобы не будить мужа, на ощупь находит одежду, одевается в темноте. Руки ее помнят каждую пуговицу, каждый шов. На кухне она зажигает маленький фонарик, наливает в кружку вчерашнее молоко, отрезает хлеба. Ест стоя, глядя в темное окно, за которым только фонарь на столбе качается от ветра. Потом накидывает телогрейку, резиновые сапоги и выходит во двор. Звезды еще горят ярко, морозно, но летом в это время уже светает, пахнет росой и свежестью.
До фермы идти полем два километра. Она ходит этой дорогой каждый день, в любую погоду — в дождь, в снег, в слякоть. Знает каждую кочку, каждую ямку. В поле хорошо думается. Нина Петровна идет, и голова ее свободна от лишних мыслей — только о коровах, о детях, о доме. Иногда она поет вполголоса старые песни, которым мать научила. Голос у нее низкий, грудной, разносится в тишине далеко. В поле она чувствует себя частью чего-то большого, вечного. Земля под ногами дышит, звезды гаснут одна за другой, небо наливается светом.
Ферма встречает ее запахом сена, навоза, парного молока. Этот запах для нее — лучший в мире. Она заходит в коровник, включает свет. Корова уже проснулись, мычат, перебирают ногами, ждут. У каждой есть имя: Зорька, Красавка, Малинка, Березка. Нина Петровна знает характер каждой, знает, кто сегодня не в духе, кто ждет особого подхода. Она гладит их по теплым бокам, разговаривает с ними, как с детьми: «Ну, красавицы, с добрым утром, давайте работаем». Руки ее сами знают, что делать, движения отточены за десятилетия. Струи молока со звоном бьют в подойник, пена поднимается шапкой.
Она работает быстро, но не суетливо. Восемьдесят коров нужно подоить до рассвета. Спина немного ноет, но она не обращает внимания — после бани пройдет. Руки сильные, натруженные, кожа на них грубая, но лицо... Лицо у Нины Петровны свежее, гладкое, будто ей не пятьдесят пять, а тридцать пять. Ни одной глубокой морщины, только смешливые лучики у глаз. Девки-доярки, молодые, тридцатилетние, и то бывают более уставшие, бледные. А она румяная, ясноглазая. «Ниночка, ты как огурчик, — говорят ей, — поделись рецептом». А она смеется: «Рецепт простой: меньше спи, больше работай, да коров люби. Они заботу добром возвращают».
К восьми утра дойка заканчивается. Молоко сливают во фляги, приезжает молоковоз. Нина Петровна сдает смену, моет руки, переодевается. Теперь можно и домой, но сначала она задерживается, чтобы проведать телят. Маленькие, глупые, тыкаются мокрыми носами в ладони. Она поит их из бутылочек, гладит по шелковистым спинкам. Глаза у нее при этом становятся совсем молодыми, девчоночьими. Выходит с фермы, когда солнце уже высоко. Идет домой тем же полем, но теперь оно залито светом, поют жаворонки, цветет клевер. Она срывает травинку, жует, смотрит на небо.
Дома ее ждет невестка с внуками. Невестка городская, приехала из области, работу потеряла, пока живет у свекрови. Смотрит на Нину Петровну с удивлением: как та после такой ночи улыбается, хлопочет по хозяйству, идет в огород полоть, а потом еще и обед успевает сготовить. Сама невестка, тридцати двух лет, чувствует себя разбитой, вечно клюет носом, жалуется на давление. А свекровь будто и не уставала. «Мама, ты как это делаешь? — спрашивает она. — Ты же всю ночь не спала». Нина Петровна садится на лавку, снимает платок: «Дочка, в городе вы воздухом не дышите, водой живой не умываетесь. А мы тут, при земле. Коровы — они силу дают. Пока они есть, и мы живы будем. И стареть некогда». Она берет внука на руки, кружит его, смеется. И в этом смехе столько жизни, что невестка вдруг остро чувствует, как много она потеряла, уехав в город, к удобствам и вечной усталости.
### История четвертая: Певица хора Анфиса
Анфиса Ивановна просыпается с первыми лучами солнца, и первое, что она делает — поет. Не громко, вполголоса, просто пробует голос: «Ах вы, сени, мои сени». Звук льется легко, свободно, заполняет комнату, вытекает в открытое окно. Петухи на подворье, заслышав ее, подхватывают — получается такой нестройный, но веселый хор. Ей семьдесят два года, но голос ее звенит как серебряный колокольчик. Высокое чистый сопрано, без дребезжания, без старческой хрипотцы. Она встает с кровати, подходит к зеркалу, смотрится в него без страха. Лицо покрыто морщинами — глубокими, как русла рек на карте, но это хорошие морщины. Они не уродуют, а делают лицо значительным, мудрым. А глаза — молодые, озорные, с хитринкой.
Одевается она всегда тщательно, даже дома. Длинная юбка, кофта с кружевным воротничком, на голове — тонкий платок, повязанный по-особенному, так, что виден лоб и седая прядь. Анфиса знает себе цену, знает, что она красавица. В молодости за ней полдеревни бегало, а она выбрала гармониста Петра, который всю жизнь ей песни играл. Петра уже десять лет как нет, а она все поет — для себя, для людей, для него. Волосы у нее седые, но густые, и она их не красит — считает, что седина дается Богом, и прятать ее грех.
Дом у Анфисы стоит на пригорке, оттуда видно всю деревню, речку, лес вдалеке. Она выходит на крыльцо, опирается на перила, смотрит вдаль. Воздух чистый, звонкий, пахнет печеным хлебом и дымом. Соседка кричит через забор: «Анфиса, сегодня репетиция?» — «А как же! — отвечает она. — Готовьте голоса, девки, скоро смотр в районе». Хор «Рябинушка», которым она руководит уже тридцать лет, известен на всю область. Анфиса — его душа и сердце. Она не только поет, она учит других, как держать дыхание, как открывать рот, как душу вкладывать в слово. Бабы ее слушаются беспрекословно.
Днем она хлопочет по хозяйству. У нее куры, кролики, большой огород. Спина у Анфисы прямая, как струна, потому что с детства носила коромысла с водой, и осанка осталась на всю жизнь. Она легко приседает, пропалывая грядки, встает, наклоняется, разгибается — никакой скованности, никакой боли в суставах. Внуки зовут ее в город, к удобствам, а она отказывается: «В городе я зачахну. Мне тут воздух нужен, простор. И песни мои тут нужны».
Вечером в Доме культуры репетиция. Анфиса приходит первой, проверяет, все ли готово, раскладывает ноты (хотя знает их наизусть). Постепенно подтягиваются остальные участницы — женщины от пятидесяти до семидесяти. Рассаживаются на стульях полукругом. Анфиса поднимает руку — и начинается чудо. Рты открываются, и льется песня: протяжная, грустная, раздольная. Голоса сплетаются, расходятся, снова сливаются. Анфиса дирижирует, но и сама поет так, что заглушает всех. Ее глаза закрыты, она вся в песне, она молодеет на глазах, морщины разглаживаются, щеки покрываются румянцем.
После репетиции они долго сидят на лавочке, обсуждают новости, смеются. Анфиса рассказывает байки из молодости, и смех ее звенит на всю округу. Мужчины, идущие мимо, засматриваются. Семидесятилетняя женщина притягивает взгляды — своей статью, своей энергией, своим внутренним светом. Когда она идет домой в сумерках, высокая, прямая, в длинной юбке, с платком в руке, ее можно принять за женщину средних лет. Только подойдя близко, видишь морщины, но они не старят, а добавляют благородства.
Дома она пьет чай с медом, смотрит на фотографии на стене: молодой Петр с гармошкой, она сама с длинной косой, дети, внуки. Подходит к зеркалу, смотрит на себя: «Ну что, старуха? Нет, не старуха. Пока пою — молодая». Ложится спать, и перед сном тихонько напевает колыбельную, ту самую, что пела когда-то детям. Утром она снова проснется и снова запоет. И так будет, пока голос звучит.
### История пятая: Травница Агафья
Дом Агафьи Львовны стоит на отшибе, у самого входа в лес. Дорога туда петляет между оврагами, заросшими папоротником, и редко кто забредет случайно — только те, кому очень нужно. А нужно многим: приезжают из города, из района, даже из области. Кому травы от давления, кому от бессонницы, кому приворотное зелье (хотя Агафья таких дел не любит, отваживает). Сама Агафья встречает гостей на крыльце — невысокая, ладная, в длинном темном платье, с гладко зачесанными назад волосами. Ей шестьдесят пять, но кожа на лице у нее удивительно гладкая, почти без морщин, только у губ легкие складки и вокруг глаз лучики. Глаза светлые, серо-зеленые, смотрят спокойно и проницательно, будто видят человека насквозь.
Дом внутри пахнет травами так сильно, что кружится голова. Пучки сушеной мяты, зверобоя, душицы, чабреца висят под потолком, лежат на полатях, стоят в плетеных корзинах на полу. В печи томится отвар в глиняном горшке, булькает тихонько. Агафья живет одна — муж умер давно, дети в городе, навещают редко. Но она не жалуется на одиночество. У нее есть лес, есть травы, есть звери. К ней приходят лоси к заднему забору, лакомиться солью, белки прыгают по крыше, сороки приносят блестящие вещи, забытые нерадивыми грибниками.
Утро Агафьи начинается с чая. Она заваривает его не в заварнике, а прямо в кружке, кидает туда щепотку иван-чая, лист смородины, ягодку шиповника. Заливает кипятком, накрывает блюдцем, ждет. Чай получается темно-янтарный, пахнет лесом. Она пьет его медленно, глядя в окно, за которым лес начинает зеленеть, желтеть, белеть в зависимости от времени года. Потом собирается в лес — берет корзину, нож, мешковину. Идет не спеша, но быстро, ноги сами знают дорогу. Лес встречает ее тишиной и птичьим гомоном.
Агафья знает в лесу каждую полянку, каждую кочку. Знает, где растет золотой корень, где — медвежье ушко, где в этом году много брусники, а где грибы попрятались. Собирая травы, она разговаривает с ними: просит прощения, объясняет, зачем срывает. Лишнего никогда не возьмет, всегда оставит для семян, для новых всходов. Руки у нее ловкие, быстрые — листочек к листочку, стебелек к стебельку. Солнце пробивается сквозь кроны, пятна света ложатся на лицо, на руки, и в этом свете Агафья кажется древней лесной богиней, вышедшей из сказки.
Домой возвращается к обеду, усталая, но довольная. Раскладывает травы на просушку на чердаке, где темно и сквозняк гуляет. Потом садится на крыльцо и чистит корешки. Мимо проходит редко кто, но если идет, то останавливается поговорить. Местные бабы забегают к ней за советом: у кого муж запил, у кого дочь заневестилась, у кого корова заболела. Агафья слушает внимательно, кивает, достает из-за пазухи мешочек с травой, шепчет наказ. Лекарство дает бесплатно, но если человек хочет оставить денежку — не отказывает. На эти деньги она покупает свечи в церковь и сахар для белок.
Городские женщины, приезжающие к ней за омоложением, смотрят на нее с завистью. «Агафья Львовна, как вам удается так хорошо выглядеть? Вы наверное, какие-то особые травы пьете?» Она улыбается в ответ, протягивает им кружку с тем же самым чаем, который пьет сама: «Пейте, милые. Это всё от земли. Земля молодит, коли с душой к ней приходить. А без души — хоть залейся золотом, толку не будет». Одна такая гостья, бизнесвумен из Москвы, предлагала Агафье большие деньги за секрет вечной молодости, чтобы открыть производство кремов. Агафья только рассмеялась и выставила ее за ворота. «Секрет не продается, — сказала она. — Секрет в том, чтобы жить по совести и в ладу с природой. А в баночку это не закатаешь».
К вечеру, когда солнце садится за лес, Агафья зажигает лампаду перед иконами и долго молится. Молитва ее — не заученные слова, а разговор с Богом, с лесом, с травами. Она просит сил для себя и здоровья для тех, кто к ней приходит. Потом ложится на высокую перину, накрывается стеганым одеялом и слушает, как за стеной скребутся мыши, как ухает сова. Сон приходит быстро и без сновидений, глубокий, как сама земля.
### История шестая: Учительница Лидия Михайловна
Лидия Михайловна живет в старом учительском доме с печным отоплением. Дому этому лет пятьдесят, стены толстые, бревенчатые, полы скрипучие, но она его любит и говорит, что в нем особый дух — дух знания и уюта. Ей шестьдесят восемь лет, из них сорок она проработала в деревенской школе учителем русского языка и литературы. Волосы у нее седые, но она не красит их, считая это пустым занятием. Укладывает их в аккуратный пучок на затылке, открывая высокий чистый лоб. Лучики морщин разбегаются от глаз — это от постоянного чтения при плохом свете и от привычки щуриться, вглядываясь в ученические тетради.
Встает она рано, но без суеты. Сначала топит печь — даже летом, потому что по утрам сыро, надо прогреть дом. Дрова у нее березовые, заготовленные еще с весны. Она любит слушать, как они потрескивают, как разгораются, как тепло разливается по комнате. Потом ставит чайник, садится за стол у окна и проверяет тетради. Окно выходит в палисадник, где цветут пионы, флоксы, гладиолусы. Цветы она любит и ухаживает за ними сама, несмотря на возраст. Руки у нее в земле, но это не портит их — наоборот, кожа после работы в саду становится мягкой и чистой.
В школе ее обожают. Несмотря на строгость, она умеет рассмешить класс, рассказать интересную историю, найти подход к самому отпетому двоечнику. Глаза у нее молодые, блестящие, с хитринкой. Когда она читает стихи, класс замирает. Голос у нее звонкий, выразительный, она не шепелявит, не гнусавит, как многие старые люди. Держится прямо, ходит быстро, на уроках никогда не садится на стул — стоит у доски или ходит между рядами. Молодые учителя, которым по тридцать-сорок, часто выглядят уставшими, сгорбленными, а она — нет.
После уроков она не спешит домой. Задерживается, чтобы поговорить с коллегами, зайти в библиотеку, полистать новые поступления. У нее есть ученики, которым она дает дополнительные занятия — готовит к экзаменам бесплатно, потому что считает это своим долгом. Домой возвращается уже в сумерках, но по дороге обязательно зайдет в магазин, к соседке, на почту. Вся деревня ее знает, здоровается, останавливается поговорить. С ней советуются, ей жалуются, ей несут письма для проверки — все знают, что Лидия Михайловна грамотнее любой газеты.
Дома она снова топит печь — вечерами прохладно. Варит себе ужин: гречневую кашу с молоком или картошку в мундире с селедкой. Ест не спеша, читая книгу. Книги у нее везде: на полках, на подоконнике, на тумбочке у кровати. Она перечитывает классику и всегда находит в ней что-то новое. Потом садится за письменный стол — старый, еще отцовский, с зеленым сукном и чернильницей. Пишет письма бывшим ученикам, которые разъехались по всей стране. В каждом письме — новости, советы, пожелания. Иногда ей звонят по телефону, и тогда голос ее звучит звонко и молодо, будто говорит не бабушка, а девушка.
В выходные к ней приезжают внуки из города. Сначала они скучают без интернета и телевизора, а потом Лидия Михайловна увлекает их: рассказывает истории, читает вслух "Вечера на хуторе близ Диканьки", показывает старые фотографии, учит печь шаньги. Внуки удивляются, как ловко она управляется с тестом, как быстро запрягает лошадь, если надо съездить за сеном, как легко поднимает ведра с водой. Городская невестка ахает: "Лидия Михайловна, вам бы поберечься, все-таки возраст". А она только отмахивается: "Какой возраст? Пока голова работает, пока глаза видят, пока ноги ходят — нет возраста. Есть только опыт и мудрость".
Однажды в деревню приехала съемочная группа снимать фильм о русской глубинке. Увидели Лидию Михайловну, идущую с классом на речку — с банками для гербария, в легком платье, с распущенными седыми волосами (она только на уроках собирает их в пучок). Оператор замер: "Боже, какое лицо! Какая стать! Снимите нас, пожалуйста". Она смутилась, но согласилась. В фильме потом показали крупным планом ее глаза, ее руки, ее улыбку. А диктор за кадром сказал: "Здесь время течет иначе. Здесь женщины не стареют — они становятся только прекраснее, как старые иконы".
Лидия Михайловна, увидев этот фильм по телевизору у соседей, только рукой махнула: "Нашли икону. Обычная я, деревенская учительница". Но в душе было приятно. Потому что она действительно чувствует себя молодой. Молодой душой. А когда душа молода, и тело подтягивается. Не сразу, конечно, но она верит: мысли влияют на внешность. Если думать о старости, о морщинах, о болезнях — они тут как тут. А если думать о Пушкине, о новой книге, о предстоящем уроке, о том, какие смешные эти семиклассники — то и лицо светится, и годы отступают.
### История седьмая: Повариха тетя Груша
Тетя Груша, а по паспорту Аграфена Семеновна, работает в школьной столовой уже тридцать пять лет. Если сложить все котлеты, которые она налепила за это время, ими можно накормить небольшую армию, а если сложить все компоты — наполнить небольшое озеро. Она круглая, мягкая, пышная, как свежеиспеченная ватрушка, и такая же румяная. Ей шестьдесят два, но никто не дает ей больше сорока пяти. Лицо гладкое, щеки розовые, глаза ясные, улыбка широкая, и вся она лучится таким добродушием и здоровьем, что глядеть на нее — одно удовольствие.
Поднимается тетя Груша затемно, но не потому, что надо рано на работу, а потому что привыкла. Сон у нее чуткий, и как только за окном начинает сереть, она уже открывает глаза. Лежит несколько минут, прислушиваясь к тишине, потом встает, накидывает халат и идет на кухню. Кухня у нее — царство. Русская печь занимает полдома, блестит чисто выбеленными боками. В ней сейчас томятся щи, которые она поставила с вечера, и чугунок с картошкой. Рядом на полатях — пироги, накрытые полотенцем. Пахнет так, что слюнки текут.
Завтракает тетя Груша плотно, по-рабочему. Говорит: "Еда — это топливо. Хорошо поешь — хорошо работать будешь". Сама она никогда не сидит на диетах и считает их главным врагом женской красоты. "От голода только морщины заводятся, — поучает она молодых продавщиц в сельпо. — А от сытости да от радости кожа гладкая да румянец во всю щеку". И в доказательство гладит себя по крутым бокам, довольно улыбаясь.
В школе она появляется к восьми, но столовая уже встречает запахами: гречка упревает в огромной кастрюле, котлеты шипят на противне, компот из сухофруктов настаивается. Поварята — девчонки из местных, помощницы — суетятся, а тетя Груша ходит между ними степенно, как пава, и только покрикивает ласково: "Не балуй, не балуй, с огнем шутки плохи". Сама она к плите подходит редко — больше руководит, но если уж берется за дело, то любо-дорого посмотреть. Как она ножом работает — залюбуешься. Лук шинкует так мелко, что он тает на сковороде, тесто месит так, что оно поет под руками.
В перемену в столовой яблоку негде упасть. Дети обожают тети-Грушину еду. Даже те, кто дома нос воротит от супа, у нее уплетают за обе щеки. Она стоит у раздачи, накладывает в тарелки, приговаривает: "Ешьте, деточки, растите большие, силы набирайтесь". И каждому найдёт ласковое слово: "Вовка, а ты сегодня причесался бы, что лохматый как леший", "Машенька, платочек поправь, простудишься". Дети ее слушаются, потому что чувствуют искреннюю любовь.
Учителя тоже заходят в столовую не только поесть, но и просто посидеть, поговорить с тетей Грушей. Она умеет слушать, умеет утешить, умеет и совет дать. Молодые учительницы жалуются ей на жизнь, на мужей, на усталость. Тетя Груша кивает, подливает чай покрепче, пододвигает ватрушку: "Кушай, милая, кушай. Пока ты молодая, тебе силы нужны. А усталость — она от нервов. А нервы лечатся едой да сном". И сама, глядя на этих бледных городских девчонок, только диву дается: вроде молодые, а выглядят хуже некуда. А она, тетя Груша, в свои шестьдесят — кровь с молоком.
Домой она приходит после обеда, когда схлынет основная работа. Но дома ее ждет свое хозяйство: куры, поросенок, огород. И везде она успевает, все у нее спорится. Муж ее, Иван Кузьмич, на семь лет младше, души в ней не чает. Познакомились они, когда она уже за сорок было, а он только тридцать три стукнуло. Все удивлялись, как это молодой мужик на "старухе" женился. А он только смеялся: "Какая же она старуха? Она краше всех ваших молодок". И правда, когда они идут по деревне под руку, оба румяные, упитанные, довольные, на них любо-дорого смотреть. Никто и не вспомнит, что она старше.
Секрет своей молодости тетя Груша объясняет просто: "Я, милые, живу в удовольствие. Ем что хочу, сплю сколько надо, работаю в охотку. Никаких диет, никаких фитнесов. Злости во мне нет, зависти нет. А есть только любовь к людям да к еде вкусной. Вот она, косметика-то". И добавляет, подмигивая: "А еще я сало люблю. Каждое утро кусочек — и все дела". И в доказательство достает из холодильника шматок домашнего сала с чесноком и укропом. Отрезает тонкий ломтик, кладет на черный хлеб, жует с аппетитом. И глядя на нее, начинаешь верить: а ведь правда, работает!
### История восьмая: Пасечница Клава
Клавдия Васильевна, или просто тетя Клава, держит пасеку уже сорок лет. Начала еще с отцом, мальчонкой бегала помогать, а теперь у нее самой тридцать ульев, и слава о ее меде гремит на всю область. Ей шестьдесят три, но в свои годы она легка, быстра и стройна, как девчонка. Лицо чистое, гладкое, без пигментных пятен, только легкий загар, который не сходит круглый год. Волосы русые с первой сединой, но седина эта не старит, а делает облик благородным.
Утро на пасеке начинается рано. Клава встает в полпятого, когда солнце только золотит горизонт. Одевается в легкий комбинезон, на голову — широкополую соломенную шляпу с сеткой. Сетку она накидывает не сразу — сначала ходит между ульями просто так, здоровается с пчелами. Она с ними разговаривает: "Ну что, девки, проснулись? Как спалось? Медок собирать будем?" Пчелы жужжат, вьются вокруг, но не кусают. Говорят, пчелы злых людей не любят, а к Клаве ластятся. Садятся на руки, на плечи, ползают по сетке, но ни разу не ужалили без дела. Только если прищемить нечаянно — тогда да, тогда обижаются.
Она открывает первый улей, вынимает рамку, полную золотистых сот. Пчелы ползают по ее рукам, но она не боится. Рассматривает расплод, проверяет, достаточно ли меда, не заболела ли матка. Лицо ее в этот момент сосредоточенное, серьезное, но глаза светятся радостью. Она любит это дело до самозабвения. Для нее пчелы — не просто насекомые, а почти члены семьи. У каждой семьи свой характер, свои привычки. Одни мирные, другие — злющие, к ним надо с осторожностью.
К обеду жара, и пчелы становятся агрессивнее. Клава заканчивает работу, снимает шляпу, садится в тени старой липы. Рядом стоит бидон с холодной родниковой водой, она пьет большими глотками, утирает пот со лба. Кожа у нее под загаром розовая, свежая, ни одной глубокой морщины. Соседки завидуют: "Клава, ты как огурчик маринованный — вся тугая да гладкая. Поделись секретом". А она смеется: "Секрет простой: каждое утро ложку меда с маточным молочком и умывание росой с цветов. И пчелы пусть кусают — от укусов только польза, кровь обновляется".
Маточное молочко она собирает сама, это сложное дело. Надо вовремя изъять личинки, собрать драгоценное вещество, смешать с медом. Эту смесь она ест сама и дает внукам, когда те болеют. Считает, что это лучше всяких аптечных лекарств. И правда, внуки у нее здоровые, румяные, простуд не знают. Дочь, которая уехала в город и работает бухгалтером, в сорок лет выглядит старше матери. Приезжает в гости, смотрит на Клаву и вздыхает: "Мам, ну как ты это делаешь?" А Клава только рукой машет: "А ты приезжай ко мне, бросай свой город, будешь мне помогать — и сразу помолодеешь".
У Клавы есть сестра-близнец, они живут в разных городах. Сестра Нина уехала в областной центр еще в молодости, вышла замуж за военного, жила в благоустроенной квартире, пользовалась дорогими кремами, ходила в салоны. Клава же всю жизнь прожила в деревне, работала на пасеке, знала только солнце, ветер и пчел. Когда им стукнуло по шестьдесят, они встретились на юбилее у племянницы. Нина приехала — подтянутая, с идеальным макияжем, в дорогом костюме. Но когда они встали рядом, все ахнули. Клава выглядела моложе, свежее, здоровее. Кожа ее сияла изнутри, глаза блестели, она вся была какая-то живая, настоящая. А Нина, при всей своей ухоженности, казалась искусственной, высушенной городским воздухом и вечными диетами. Нина тогда расплакалась: "Как же так, Клава, я же за собой слежу, я вон какие кремы покупаю!" А Клава обняла ее: "Дурочка, кремом морщины не замажешь. Тут душой надо жить, землей, пчелами. Бросай ты свой город, переезжай ко мне".
К вечеру, когда спадает жара, Клава снова идет на пасеку. Надо закрыть ульи на ночь, проверить, все ли благополучно. Солнце садится за лесом, тени становятся длинными, воздух наполняется прохладой. Пчелы успокаиваются, затихают. Клава стоит посреди пасеки, смотрит на закат, слушает тишину. В такие минуты она чувствует себя частью природы, такой же вечной, как эти деревья, это небо, эти пчелы. И годы перестают иметь значение.
### История девятая: Хранительница очага Надежда
Надежда Ивановна — мать пятерых сыновей. Когда она идет по деревне, кажется, что за ней тянется невидимый шлейф из мужской энергии, заботы и тепла. Ей пятьдесят пять, но выглядит она максимум на сорок. Невысокая, ладная, с быстрыми движениями и громким голосом. Руки у нее всегда в деле: то месят тесто, то держат вязальные спицы, то полют грядки, то гладят по голове очередного внука. Дом ее — полная чаша, как говорят в деревне. Все блестит, все пахнет пирогами, половики чисто выстираны, на окнах цветы.
Встает Надежда рано, но без будильника. Просто открывает глаза и понимает: пора. Муж еще спит, сыновья давно разъехались, но внуки иногда ночуют. Она тихонько выбирается из-под одеяла, босиком шлепает на кухню. Зажигает огонь в печи, ставит чугунок с водой. Пока печь разгорается, идет во двор — проведать живность. У нее куры, утки, кролики, поросенок. Всем надо дать корма, налить воды, собрать яйца. Работа привычная, не тяготит.
Когда возвращается, печь уже горячая. Надежда замешивает тесто — сегодня будут пироги с капустой, картошкой и яблоками. Тесто она ставит "на опаре", по бабушкиному рецепту, чтобы было пышным и мягким. Руки ее ловко месят, шлепают, переворачивают комок. Мука припудривает пальцы, оседает на фартуке. Лицо ее сосредоточенно, но в уголках губ прячется улыбка. Она любит это дело, любит, когда в доме пахнет выпечкой.
Днем к ней приходят соседки, невестки, просто знакомые. У Надежды всегда открыта дверь, всегда есть чай и свежие пироги. Она умеет слушать, умеет дать совет, умеет и пожалеть. Женщины тянутся к ней, потому что от нее исходит удивительный покой. Рядом с ней хочется жить, хочется быть лучше, добрее. Сама Надежда не считает себя особенной: "Я просто живу, как умею. Дом, семья, хозяйство — вот и все дела".
А между тем, в ее пятьдесят пять она может дать фору любой тридцатилетней. Сыновья привозят ей из города подарки: кофеварки, мультиварки, дорогую косметику. Кофеварка стоит в шкафу нераспечатанная — Надежда варит кофе в турке на плите, так вкуснее. Кремами она мажет руки после работы в огороде, но главным омолаживающим средством считает труд. "Пока работаешь — кровь бегает, — говорит она. — А кровь бегает — значит, нет застоя, нет болезней. И морщины разглаживаются".
Муж ее, Петрович, на три года старше, но рядом с ней выглядит ровесником. Они прожили вместе тридцать пять лет, и до сих пор он смотрит на нее с восхищением. Может приобнять на людях, поцеловать в щеку, сказать ласковое слово. Молодежь удивляется: "Какая любовь в вашем возрасте!" А Надежда только смеется: "В нашем возрасте самая любовь и начинается. Дети выросли, забот меньше, можно и друг на друга время найти".
Однажды в деревню приехала журналистка из города, писала статью о том, как живут люди в глубинке. Увидела Надежду, идущую с коромыслом от колодца, и замерла. Попросила разрешения сфотографировать. Надежда смутилась, но согласилась. Фотография потом попала в газету: женщина в цветастом платке, с прямой спиной, с коромыслом на плече, на фоне синего неба и берез. А подпись была: "Хранительница русского быта. В 55 лет она выглядит на 35 и не знает усталости". Надежда, увидев газету, долго смеялась: "Хранительница! Я просто бабка Надя, пироги пеку да внуков нянчу".
Но в душе ей было приятно. Приятно, что заметили, оценили. И она подумала: а ведь правда, годы идут, а она не чувствует возраста. Потому что некогда чувствовать. Потому что каждый день наполнен делом, заботой, любовью. И пока это есть — старость не придет.
### История десятая: Почтальонка Тоня
Тоня, а по паспорту Антонина Петровна, работает почтальоном в деревне уже четверть века. Ей пятьдесят, но когда она проносится по улице на своем стареньком велосипеде, с развевающимися на ветру русыми волосами, ее легко принять за девчонку. Фигура у Тони девичья — стройная, подтянутая, без намека на возрастную полноту. Лицо свежее, румяное, глаза блестят. И это при том, что работа у нее нелегкая: в любую погоду, в дождь и снег, жару и холод, она разносит почту по всей деревне.
Поднимается Тона затемно. Нужно успеть переделать домашние дела, прежде чем идти на работу. У нее хозяйство: куры, коза, огород. Все требует внимания. Она быстро управляется, двигаясь легко и ловко. Муж ее давно умер, дети выросли и разъехались, но Тоня не унывает. Говорит: "Одиночество — это когда скучно. А мне некогда скучать. Работа, хозяйство, люди — вот и вся компания".
На почту она приходит к восьми. Разбирает газеты, журналы, письма. Работы много — деревня большая, раскинулась на несколько километров. Раньше писем было больше, теперь в основном пенсии да квитанции. Но все равно Тоня знает каждый дом, каждую семью, каждую собаку. Собаки ее знают и не лают — привыкли.
Она загружает тяжелую сумку на багажник велосипеда и отправляется в путь. Дороги в деревне не асфальтированные, грунтовка, после дождей — сплошная грязь. Но Тоня ловко объезжает лужи, лавирует между колдобинами. Ноги крутят педали легко, дыхание ровное — сказывается привычка к постоянному движению. Она не курит, не пьет, ест простую деревенскую еду и считает, что это и есть главный секрет здоровья.
Первый дом — бабка Манефа. Тоня стучит в калитку, кричит: "Маня, получай пенсию!" Бабка выходит, кряхтя, с палочкой. Ей за восемьдесят, вся ссохлась, сморщилась. Глядя на Тоню, свежую, румяную, вздыхает: "Ишь ты, Тонька, все молодеешь. А я в твои годы уже старухой была". Тоня смеется: "Так ты, Маня, все на печи лежишь, а я бегаю. Движение — это жизнь".
Дальше — дом фермера, потом магазин, потом школа. Тоня развозит почту не только по домам, но и по организациям. Всюду ее встречают с улыбкой. Она успевает и пошутить, и новости рассказать, и выслушать жалобы. В каждом доме ее задерживают на пять-десять минут, но она не торопится. Понимает: для многих стариков она — единственная отдушина, единственная связь с миром.
К обеду сумка пустеет, и Тоня возвращается на почту сдавать отчетность. Но работа на этом не заканчивается. Надо заполнить бумаги, разобрать новую корреспонденцию. Потом снова домой — хозяйство ждет. Вечером она снова садится на велосипед и едет на другой конец деревни — проведать свою подругу, у которой беда случилась. Или сходит в лес за грибами. Или просто прогуляется по полю, босиком по траве.
Зимой Тоня пересаживается на лыжи. Лыжи у нее старые, деревянные, но она их любит. Пробивает лыжню по сугробам, развозит почту. Мороз румянит щеки, снег скрипит под ногами, воздух такой, что пьянеешь без вина. Лицо у Тони после такой прогулки горит огнем, глаза блестят. Встречные мужики оборачиваются, провожают взглядом. А она только смеется в ответ и машет рукой.
Летом, в жару, Тоня ходит пешком, но часто снимает обувь и идет босиком. Говорит, земля силу дает, если босиком ходить. И правда, ноги у нее не знают, что такое варикоз или отеки. Гладкие, сильные, загорелые. На вопрос, как ей удается сохранить такую форму, отвечает просто: "Надо меньше жрать и больше двигаться. И не ныть. Нытье старит быстрее всего".
У Тони есть дочь, которая живет в городе и работает менеджером. Дочери тридцать, но выглядит она уставшей, бледной, с кругами под глазами. Приезжает к матери в гости, смотрит на нее и удивляется: "Мам, ты как это делаешь? Я в офисе сижу целый день, фитнесом занимаюсь, а выгляжу хуже тебя". Тоня только рукой машет: "Фитнес ваш — это ерунда. Ты на воздухе попробуй, на солнышке, с пользой. А вы в своих спортзалах пот проливаете, а толку нет. Потому что воздух спертый, вода хлорированная, а кругом такие же уставшие люди. Нет, милая, только природа лечит и молодит".
### История одиннадцатая: Варвара-рукодельница
Варвара Егоровна плетет кружева на коклюшках. Сидит она за работой часами, но труд этот — медитативный, успокаивающий, лечебный. В свои семьдесят лет она не знает, что такое давление, бессонница или старческая забывчивость. Память у нее отличная, руки не дрожат, глаза видят мелкое плетение без очков. Спина прямая, походка легкая, голос звонкий. И весь ее облик дышит таким покоем и гармонией, что глядеть на нее — одно удовольствие.
Дом Варвары Егоровны стоит на краю деревни, у самого леса. Дом старый, но крепкий, с резными наличниками, которые ее муж делал еще полвека назад. Внутри — удивительная чистота и порядок. На окнах — кружевные занавески, связанные ее руками. На кроватях — кружевные подзоры. На столах — кружевные скатерти. Варвара Егоровна живет в кружеве, как в облаке. И сама она похожа на фею из старых сказок — седые волосы убраны в пучок, на носу очки в тонкой оправе, на коленях — подушка с коклюшками.
Утро ее начинается с молитвы. Варвара Егоровна верующая, но не показно, а глубоко, по-настоящему. Молится недолго, но истово, просит благословения на день, на работу, на здоровье близким. Потом завтракает — овсяная каша на воде, чай с травами, кусочек хлеба с медом. Ест мало, говорит: "В моем возрасте главное — не объедаться. Легкость в теле нужна, чтобы душа не тяжелела".
После завтрака она садится за работу. Подушка с коклюшками лежит на коленях, руки начинают двигаться в привычном ритме. Коклюшки постукивают друг о друга — это музыка, под которую Варвара Егоровна думает, мечтает, вспоминает. Перед глазами — сколок, рисунок будущего кружева. Она переставляет булавки, перебрасывает нити, и на подушке постепенно вырастает узор — сложный, ажурный, как иней на окне.
Соседи удивляются: как это она может часами сидеть неподвижно, занимаясь таким кропотливым делом. А Варвара Егоровна объясняет: "Это не я сижу, это душа моя летает. Пока руки работают, душа отдыхает". Она считает, что рукоделие — лучшее лекарство от старости. Потому что руки помнят, глаза видят, голова считает петли — и все системы организма работают без сбоев. А если мозг занят делом, он не дает телу стареть.
Иногда к ней приходят ученицы — молодые девушки, которые хотят научиться кружевоплетению. Варвара Егоровна рада им, учит терпеливо, без раздражения. Сажает рядом, дает в руки коклюшки, показывает, как нить перекидывать. Девушки смотрят на ее руки, ловкие, быстрые, без возрастных пятен, и удивляются: "Варвара Егоровна, у вас руки как у молодой!" А она смеется: "Так они у меня и не старели, милые. Они все время в работе. Пока руки работают, они живы".
В городе у Варвары Егоровны живет сестра, которая на пять лет младше. Сестра Зинаида вела городской образ жизни, работала в конторе, на пенсии сидела у телевизора. Когда они встречаются, Зинаида удивляется: младшая сестра выглядит старше Варвары. Лицо в морщинах, спина согнута, руки трясутся. А Варвара — как яблочко наливное. Зинаида завидует: "Варя, как ты сохранилась?" А та отвечает: "Я, Зина, всю жизнь не спину гнула, а душу радовала. Кружева плела, цветы растила, детей поднимала. А ты в четырех стенах сидела, на жизнь обижалась. Вот она, обида твоя, на лице и написалась".
Летом Варвара Егоровна выносит работу на крыльцо. Сидит в тени яблони, коклюшки постукивают, ветерок шевелит седые волосы. Мимо идут люди, здороваются, останавливаются поговорить. Ее любят в деревне, уважают, считают хранительницей традиций. Молодые матери приносят ей показать детей — Варвара Егоровна каждому младенцу дарит кружевной платочек, связанный своими руками. Говорит: "Пусть растет на красоте, пусть добротой пропитывается".
Вечером, когда солнце садится, она убирает подушку с коклюшками, заваривает свежий чай и садится у окна. Смотрит на закат, на лес, на небо. Мысли текут медленно, как нить в ее руках. Она вспоминает молодость, мужа, детей. Вспоминает без грусти, с легкой светлой печалью. Понимает, что жизнь прожита не зря. И что старость — это не конец, а просто другая пора, тоже красивая по-своему. Как кружево: чем тоньше работа, тем она ценнее.
Перед сном она снова молится, благодарит Бога за прожитый день и просит сил на завтрашний. Ложится в чистую постель, на кружевные простыни, и засыпает под мерное тиканье старых часов. Спит крепко, без снов, до самого утра. А утром снова берет в руки коклюшки — чтобы продолжить плести узор своей долгой, красивой жизни.
### История двенадцатая: Знахарка Дарья и живая вода
Дарья Филипповна живет у самого болота, в избушке, которую в деревне называют "ведьминой", хотя никакая она не ведьма, а просто знахарка, каких раньше много было. Ей семьдесят пять, но лицо у нее удивительно гладкое, будто выделанное из старого пергамента — морщины есть, но они какие-то правильные, благородные, не портят, а украшают. Глаза светлые, прозрачные, как вода в роднике, и смотрят с такой глубиной, что городские девчонки, приезжающие к ней за приворотами, краснеют и отводят взгляд.
Встает Дарья затемно, когда даже петухи еще спят. Идет к ключу, что бьет из-под корней старой березы. Ключ она почитает за святой, и вода в нем ледяная даже в самую жаркую пору. Зачерпывает ладонями, умывается долго и тщательно, шепчет что-то. Потом набирает полное ведро и несет домой, не проливая ни капли — идти надо с верой, говорит она, иначе вода силу теряет. Вода эта у нее для всего: и пить, и травы заваривать, и больных кропить.
Травы она собирает сама, знает каждый стебелек в округе. Может идти по лесу и вдруг остановиться, присесть на корточки, зашептать: "Здравствуй, милая, давно не виделись". Это она с растением разговаривает, просит разрешения сорвать. Лишнего никогда не возьмет, всегда оставит для семян. Руки у нее легкие, быстрые — сухие, но не старческие, без пигментных пятен, с чистыми, ухоженными ногтями.
К ней приезжают со всей области. Кого только не было: и бесплодные, и с давлением, и с испугом, и с тоской смертельной. Дарья принимает всех, никому не отказывает, но денег не берет — только продукты или вещи, если кто оставит. Говорит: "Мне много не надо. Крыша над головой есть, еда есть, что еще нужно?" Живет бедно, но чисто. В избе пахнет сушеными травами, воском, ладаном. На полках — баночки с мазями, пучки зверобоя, мешочки с кореньями.
У Дарьи есть сын, который уехал в город и стал большим начальником. Стыдится матери, редко навещает. Приезжает раз в год, привозит дорогие подарки, уговаривает переехать к нему в квартиру. Дарья отказывается. Сын смотрит на нее и удивляется: мать в деревне выглядит моложе его жены, которая ходит по салонам и сидит на диетах. "Мам, как ты это делаешь?" — спрашивает он. А она отвечает: "А я, сынок, на земле живу, водой живой умываюсь, травы пью. И людям помогаю. От помощи душа светлеет, а от света морщины разглаживаются".
Однажды приехала к ней телевизионная группа снимать сюжет о народных целителях. Оператор, молодой парень, наснимал много, а потом признался: "Дарья Филипповна, я на вас в объектив смотрел и не верил глазам. У вас кожа светится. Ни у одной нашей ведущей такого нет". Дарья только рукой махнула: "Светится не кожа, душа светится. А вы в городе душу потеряли, вот и бледные ходите".
К вечеру Дарья зажигает лампаду перед иконами, долго молится, кладет поклоны. Потом садится у окна и смотрит на закат. Лицо ее в этом свете кажется иконописным ликом — древним, но вечно молодым. Она знает, что скоро уйдет, но не боится. Говорит: "Я не уйду, я в травы уйду, в воду, в землю. И внуки мои будут меня помнить, пока травы собирают".
### История тринадцатая: Бондарка Степанида
Степанида Егоровна — единственная в округе женщина-бондарь. Делает бочки, кадки, ушаты, и дела эти такие ладные, что к ней приезжают заказчики из других областей. Ей шестьдесят восемь, но руки у нее крепкие, жилистые, спина прямая, а в глазах — мальчишеский задор. Дело это мужское, тяжелое, а она управляется ловко, будто всю жизнь только этим и занималась. На самом деле занялась она бондарным ремеслом поздно, после того как муж умер, а сыновья разбежались. Взяла в руки его инструменты и поняла: сможет.
Дом ее стоит на отшибе, вокруг — горы бочек, кадок, деревянных заготовок. Пахнет деревом, стружкой, лаком. Степанида с утра выходит в мастерскую — это бывший сарай, переоборудованный под цех. Одевается по-рабочему: фартук кожаный, рубаха мужская, волосы под косынку. Берет в руки топор, и начинается работа. Дерево поет под ее руками, стружка вьется, доски ложатся ровно, одна к одной.
Работа эта требует не только силы, но и тонкого расчета. Степанида никогда не пользуется линейкой — все на глаз, на чутье. Говорит, дерево само подсказывает, как его резать. Руки у нее грубые, в мозолях, но кожа на лице удивительно нежная, чистая. Ни морщин, ни пигментных пятен. Соседки удивляются: "Степанида, ты же целый день с топором, на солнце, а лицо как у барышни". А она смеется: "Так это от дерева. Дерево — оно живое, оно силу дает. Я с дубом работаю — дубовая сила в меня идет, я с березой — березовое тепло".
К ней часто приходят мужики за советом. Степанида не важничает, показывает, объясняет. Мужики уважают ее за мастерство, за прямоту, за то, что может и матюгнуться, если надо, и в глаз дать, если кто полезет. А она небольшая, щупленькая, но сила в руках неимоверная. Может бочку с водой на плечо взвалить и перетащить, куда надо.
У Степаниды есть дочь, которая живет в городе и работает дизайнером. Дочь приезжает редко, стесняется матери-бондаря. Но однажды приехала с подругами, которые делают арт-проект про народные промыслы. Подруги увидели Степаниду за работой — и обалдели: "Это ваша мама? Ей шестьдесят восемь? Да она выглядит моложе нас!" И правда, городские девчонки, тридцатилетние, с идеальным маникюром и тонной косметики на лице, рядом с ней казались уставшими, бледными, какими-то ненастоящими. А Степанида — живая, румяная, глаза блестят, руки в стружке, улыбается. Дочь тогда впервые посмотрела на мать другими глазами и подумала: может, и правда, счастье не в городе, а в деле, которое любишь?
К вечеру Степанида заканчивает работу, сметает стружку, моет руки. Руки отмывает долго, но древесный запах остается на коже навсегда. Садится на крыльцо, смотрит на закат. Рядом — готовые бочки, пахнут смолой и лесом. Она гладит рукой шершавый бок, как живое существо. "Хороша получилась", — шепчет. И в этом шепоте столько любви, сколько у иных матерей к детям нет.
### История четырнадцатая: Печница Матрена
Матрена Ильинична — единственная на всю округу печница. Кладит печи так, что они стоят по полвека и не дымят. Ей семьдесят, но она легка на подъем, бегает по объектам, таскает кирпичи, месит глину. Руки у нее в цементе и глине, но лицо свежее, чистое, только лучики морщин от солнца и от улыбки. Она всегда улыбается, даже когда тяжело. Говорит: "Улыбка лицо молодит, а хмурость старит".
Дело это она переняла от отца, который был знатным печником. Он не хотел учить дочь, говорил: "Не бабье это дело". А она тайком подсматривала, пробовала, и в конце концов отец сдался. С тех пор прошло полвека, и Матрена сложила столько печей, что если их выстроить в ряд, они до Москвы дотянутся. К ней приезжают из других деревень, зовут в район, даже в город звали — переезжай, мол, тут работы много. А она отказывается: "В городе печи не те. Там люди от газа избалованные, а у нас, в деревне, печь — душа дома".
Работает Матрена быстро, но тщательно. Кирпич к кирпичу, шов к шву. Глину месит ногами, как в старину, говорит, так лучше чувствуется материал. Мужики, которые помогают ей, удивляются: она маленькая, худенькая, а кирпичи таскает наравне с ними. И глаз у нее верный — ни разу уровня не использует, а все ровно выходит.
Заказчики ее любят. Придет Матрена в дом, посмотрит, прикинет, скажет: "Будет тебе печь, как у бабки твоей была, теплая да ласковая". И начинает работать. В доме пахнет глиной, дымком, свежим кирпичом. Матрена поет, пока работает, песни старые, протяжные. Голос у нее негромкий, но чистый, и песня течет, как река, успокаивает, радует.
К обеду она садится перекусить с хозяевами. Ест мало, больше слушает. Хозяева жалуются на жизнь, на здоровье, на детей. Матрена кивает, сочувствует, а потом говорит: "А ты печку истопи, посиди у огня, погрей руки. Огонь лечит, он все хвори выжигает". И сама сидит, протянув руки к печке, и в свете огня лицо ее кажется молодым, почти девичьим.
У Матрены есть внучка, которая учится в городе на дизайнера. Приезжает на каникулы, смотрит на бабушку с удивлением: "Ба, тебе семьдесят, а ты бегаешь как молодая. А мои подруги в двадцать пять уже жалуются на усталость". Матрена смеется: "А вы, городские, всё на диванах сидите да в телефоны смотрите. А я с кирпичом да с глиной, с огнем да с деревом. Это живое, оно силу дает. Приезжай ко мне, научу тебя печи класть — и ты помолодеешь".
### История пятнадцатая: Овцеводка Глафира
Глафира Семеновна держит отару овец — триста голов. Живет на хуторе, в пяти километрах от деревни, в степи. Ей шестьдесят три, но она так загорела, так высохла на ветру, что кожа у нее стала как у мумии — но не старческая, а крепкая, дубленая, без единой морщины. Лицо скуластое, глаза узкие, как у степнячки, смотрят остро и весело. Она целый день в седле, на лошади, объезжает отару, и лошадь ее слушается с полуслова.
Встает Глафира затемно, когда звезды еще горят. Надо подоить овец (козье молоко она не признает, только овечье), проверить ягнят, отогнать отару на пастбище. Работает одна, только собаки помогают — две здоровенные овчарки, которые с одного взгляда понимают, что надо делать. Лошадь у нее старая, но верная, Гнедком зовут. Они с Гнедком вместе уже двадцать лет, и он ее слушается как собака.
Дом у Глафиры — бывшая кошара, переделанная под жилье. Внутри все просто, по-походному: кровать, печка-буржуйка, стол, икона в углу. Но чисто, прибрано, пахнет шерстью и степными травами. Сама Глафира одевается в мужское: брюки, рубаха, сапоги, на голове — выцветшая кепка. Но когда она снимает кепку, видно густые русые волосы без седины, заплетенные в тугую косу. Коса длинная, до пояса, и Глафира гордится ею.
Работа у нее тяжелая, круглый год без выходных. Овцы требуют ухода постоянно: то окот, то стрижка, то болезни. Глафира сама и ветеринар, и пастух, и доярка. Но она не жалуется. Говорит: "В степи я вольная, как птица. Никто мне не указ, никто не командует. Сама себе хозяйка. От этого и не старею".
В деревне к Глафире относятся с уважением, но побаиваются. Она редко появляется, только когда продукты надо купить или овечью шерсть сдать. Идет по улице — мужики шапки снимают, здороваются. А она кивает, садится на лошадь и уезжает обратно в степь. Городские, которые приезжают отдыхать на природу, видят ее издалека и думают, что это мужчина. А когда узнают, что женщина и ей за шестьдесят, рты открывают от удивления.
Однажды приехал к ней фотограф из города, хотел снять степь и овец. Увидел Глафиру и потерял покой: "Вы — женщина? Вам шестьдесят три? Невозможно! Давайте я вас сниму". Глафира сначала отказывалась, стеснялась, а потом махнула рукой — снимай, мол. Фотограф сделал серию снимков: она верхом на лошади, с собаками, среди овец, на фоне заката. Снимки потом напечатали в журнале, и Глафира стала местной знаменитостью. Но она к этому равнодушна: "Мне слава не нужна. Мне бы овцы здоровые были".
К вечеру, когда солнце садится за горизонт, Глафира сидит у костра, варит ужин. Собаки лежат рядом, Гнедок пасется неподалеку. Тишина стоит такая, что слышно, как трава растет. Глафира смотрит на звезды, которые загораются одна за другой, и думает о чем-то своем, далеком. Лицо ее в свете костра кажется высеченным из камня — такое же древнее и вечное, как сама степь.
### История шестнадцатая: Хлебопек Алевтина
Алевтина Никитична печет хлеб для всей деревни. Не для продажи, а для души — кто придет, тому и даст. Ей шестьдесят пять, но она румяная, круглая, пышущая здоровьем, как свежий каравай. От нее всегда пахнет хлебом, теплом, уютом. Лицо гладкое, чистое, только от печного жара легкий румянец не сходит круглый год. Волосы русые, с проседью, убраны под косынку.
Дом у Алевтины — старая русская печь занимает пол-избы. Печь эта кормилица, она и греет, и лечит, и хлеб печет. Алевтина встает в три утра, чтобы успеть замесить тесто к завтраку. Тесто ставит на опаре, по бабушкиному рецепту, который никому не открывает. Говорит только: "Тут главное — руки. Руки тесто чувствовать должны, тогда и хлеб хороший будет". Руки у нее ловкие, быстрые, месят тесто с любовью, приговаривают что-то ласковое.
Печь она топит березовыми дровами, угли разгребает кочергой, сажает хлеб на под. Хлеб печется, и по дому разливается такой запах, что слюнки текут у всех прохожих. Люди идут мимо и останавливаются, дышат полной грудью, улыбаются. Алевтина выходит на крыльцо, здоровается, иногда угощает свежим хлебом.
К девяти утра хлеб готов. Алевтина вынимает его из печи, ставит остужаться под полотенце. Караваи лежат румяные, с хрустящей корочкой, один к одному. К ней приходят соседи, знакомые, просто прохожие. Алевтина никому не отказывает: "Бери, милый, ешь на здоровье. Хлеб — он силу дает, он молодит". И правда, те, кто ест ее хлеб, замечают, что чувствуют себя лучше, бодрее.
Сама Алевтина хлеб ест каждый день, и считает его главным лекарством. Говорит: "В хлебе — сила земли, сила солнца, сила рук человеческих. Кто хлеб ест, тот долго живет и хорошо выглядит". На завтрак у нее — ломоть горячего хлеба с маслом и чай с травами. И больше ничего не надо.
У Алевтины есть дочь, которая живет в городе и работает в супермаркете. Дочь приезжает редко, потому что стесняется: мать деревенская, необразованная, хлеб печет. Но однажды приехала с подругой, и подруга, увидев Алевтину, ахнула: "Это твоя мама? Да ей нельзя больше сорока дать! А кожа какая! Глаза какие ясные!" Дочь тогда впервые посмотрела на мать другими глазами и подумала: может, не в образовании дело, а в том, как человек живет?
Вечером, когда последний каравай остывает, Алевтина садится у окна и смотрит на улицу. В руках у нее кусочек хлеба, она отщипывает по крошке и отправляет в рот. Жует медленно, с наслаждением. Лицо ее светится тихой радостью. Она знает: завтра снова встанет затемно, снова замесит тесто, и снова будет хлеб — теплый, душистый, живой. И пока она печет, пока люди едят, она будет жить и не стареть.
### История семнадцатая: Грибница Фекла
Фекла Тимофеевна — главная грибница на всю округу. Она знает в лесу каждую кочку, каждый моховой бугорок, каждую грибницу. Ей шестьдесят семь, но она бегает по лесу быстрее иных молодых, лазает по оврагам, перепрыгивает через ручьи. Лицо у нее обветренное, загорелое, но кожа гладкая, без морщин, только лучики от постоянного прищура — на солнце и в чаще приходится щуриться, высматривая грибы.
Живет Фекла одна в небольшом домике на краю леса. Круглый год собирает грибы: летом — лисички и подберезовики, осенью — белые и опята, весной — сморчки. Она их сушит, солит, маринует, замораживает. Потом продает в городе или обменивает на продукты. Говорит: "Лес меня кормит, поит и молодит. В лесу время останавливается".
В лес она уходит с рассветом, когда туман еще стелется по низинам. Одевается легко, несмотря на сырость, — привыкла. В руках корзина, на поясе нож, в кармане — краюха хлеба. Идет быстро, но внимательно, смотрит по сторонам, примечает приметы. Лес для нее — живой, она разговаривает с деревьями, с грибами, с птицами. Грибы, говорит, любят, когда с ними ласково, тогда они и показываются.
Находит грибы она там, где никто не находит. Идет по лесу, вдруг сворачивает в кусты, раздвигает папоротник — а там поляна белых, один к одному, шляпками переливаются. Фекла приседает, гладит каждый гриб, прежде чем срезать. "Здравствуй, красавец, здравствуй, хороший", — приговаривает. Глаза у нее при этом молодые, блестящие, как у девчонки, нашедшей клад.
К полудню корзина полна. Фекла садится на пенек, достает хлеб, жует не спеша, слушает лес. Вокруг тихо, только птицы поют да ветер шумит в кронах. Лицо ее в зеленоватом свете леса кажется молодым, почти без возраста. Она отдыхает немного и идет обратно. Дома разбирает грибы, чистит, раскладывает на просушку. Руки у нее пахнут лесом, мхом, грибной сыростью. И этот запах она любит больше любых духов.
В деревне Феклу уважают, но считают чудаковатой. Она редко бывает среди людей, больше в лесу. Но если прийти к ней за грибами или за советом, примет всегда, угостит чаем с лесными травами, расскажет, где нынче грибы пошли. Молодые бабы приходят к ней учиться грибному делу. Смотрят на нее, свежую, румяную, и удивляются: "Фекла Тимофеевна, как вы в лесу не стареете?" А она смеется: "Лес время не считает. Для леса все мы дети. Кто с лесом дружит, тот и стареть не будет".
У Феклы есть племянница в городе, которая работает в офисе. Племянница приезжает редко, но каждый раз удивляется: тетка выглядит моложе с каждым годом. А тетка смотрит на племянницу, бледную, уставшую, с кругами под глазами, и вздыхает: "Эх, городские вы, городские. Воздухом не дышите, солнца не видите, по лесу не ходите. Оттого и стареете рано. Бросай ты свой офис, пошли со мной грибы собирать".
### История восемнадцатая: Водовозка Прасковья
Прасковья Степановна всю жизнь возит воду. В деревне водопровода нет, колодцев мало, а речка далеко. Вот она и берется: запрягает лошадь, ставит на телегу бочку и развозит воду по заказам. Ей шестьдесят девять, но она крепка, как старый дуб. Руки сильные, спина прямая, лицо обветренное, но свежее, только нос облупился от солнца. Волосы седые, но густые, заплетены в косу и убраны под платок.
Работа у нее тяжелая, с раннего утра до позднего вечера. Надо набрать воду из реки (она знает место, где вода чище), привезти в деревню, разлить по бакам, получить деньги. Лошадь у нее — старая кобылка Зорька, они вместе уже двадцать лет. Зорька понимает ее с полуслова, останавливается, где надо, трогается, когда скажут. Прасковья с ней разговаривает как с человеком, и Зорька кивает головой, будто соглашается.
В деревне Прасковью уважают. Без воды не проживешь, а она всегда привезет, даже в долг, если у кого денег нет. К ней обращаются за советом, за помощью, просто поговорить. Она всех выслушает, утешит, а то и привезет лишнюю бочку, если видит, что у людей беда. Говорят, у нее сердце золотое.
Сама Прасковья живет скромно. Дом небольшой, но чистый. Держит кур, огород. В свободное время вяжет носки и варежки — всем внукам и правнукам хватает. Руки у нее в работе постоянно, но кожа на лице удивительно гладкая. Секрет свой объясняет просто: "Вода у меня всегда с собой. Наберу из речки холодной, умоюсь — и сразу свежая. Вода все смывает: усталость, болезни, годы".
Однажды зимой провалилась под лед, спасая чужую собаку. Выбралась сама, собаку вытащила, но сильно простудилась. Думали, конец Прасковье. А она ничего, отлежалась неделю и снова за воду. С тех пор говорят, что ее и болезнь не берет.
У Прасковьи есть дочь, которая живет в городе и работает бухгалтером. Дочь зовет мать к себе: "Бросай ты свою воду, живи в тепле, в комфорте". А Прасковья отказывается: "В городе я задохнусь. Мне воздух нужен, простор, вода живая. И Зорьку не брошу". Приезжает дочь в гости, смотрит на мать: та свежая, румяная, глаза блестят. А дочь, хоть и моложе на тридцать лет, выглядит старше — бледная, сутулая, под глазами мешки. "Мам, как ты это делаешь?" — спрашивает дочь. Прасковья смеется: "А ты, дочка, воду возить попробуй. Кровь разгонишь, легкие проветришь, лицо водой живой умоешь — сразу помолодеешь".
Вечером, управившись с делами, Прасковья садится на крыльцо, смотрит на закат. Зорька стоит рядом, жует сено. Прасковья гладит ее по теплой шее, шепчет что-то ласковое. Лицо ее в последних лучах солнца кажется вырезанным из старого дерева — такое же прочное, мудрое и вечное.
### История девятнадцатая: Яблоневый сад Татьяны
Татьяна Григорьевна — хранительница яблоневого сада. Сад этот старый, еще дедовский, раскинулся на трех гектарах. Там яблони всякие: антоновка, белый налив, штрифель, коричное. Цветет сад весной так, что дух захватывает — белое облако, и запах на всю округу. Татьяне шестьдесят шесть, но в саду она бегает, как девчонка: и ветки подрезать, и побелку нанести, и яблоки собрать. Лицо у нее свежее, румяное, глаза синие, как васильки.
Живет она одна в сторожке посреди сада. Домик маленький, но уютный. Внутри — печка, кровать, стол, на стене — икона. Летом двери настежь, ветер гуляет, птицы поют. Зимой заметает снегом, но Татьяна не скучает: топит печь, читает книги, вяжет. Сад зимой спит, и она спит вместе с ним.
Весной начинается работа. Надо обрезать сухие ветки, побелить стволы, обработать от вредителей. Татьяна все делает сама, не любит наемных работников: "Чужие руки сад не чувствуют". Перебирает каждую яблоньку, разговаривает с ними, как с детьми. Яблони, говорит, любят ласку, тогда и яблоки родят сладкие.
Летом сад зеленый, яблоки наливаются соком. Татьяна ходит между рядами, пробует, гладит бока. Лицо ее в тени листвы кажется молодым, почти без морщин. Соседи приходят помогать, если надо, но в основном она сама управляется. Говорит: "Сад меня держит, не дает стареть. Пока яблони цветут, я живу".
Осенью — страда. Надо собрать урожай, перебрать, заложить на хранение, сварить варенье, насушить сушки. Татьяна работает от зари до зари, но не устает. Наоборот, чем больше работы, тем она бодрее. Яблоки везет на рынок в город, продает. Городские покупатели знают ее, ждут каждую осень. Смотрят на нее, свежую, румяную, удивляются: "Татьяна Григорьевна, вам сколько лет? Неужели за шестьдесят?" А она смеется: "Шестьдесят шесть, милые. Но яблоки мои молодят. Кто мое яблочко съест, тот на десять лет помолодеет".
У Татьяны есть сын, который живет в городе и работает программистом. Сын приезжает редко, но каждый раз удивляется: мать выглядит моложе его жены. А жена у него молодая, тридцати лет, с фитнесом и косметикой, но бледная, уставшая. Сидят они за столом, едят яблоки, и жена смотрит на свекровь с завистью: "Татьяна Григорьевна, как вы сохранились?" А та отвечает: "А ты, дочка, приезжай ко мне в сад, поживи недельку, воздухом подыши, яблочек поешь, с деревьями поговори — и увидишь, как помолодеешь".
Зимой Татьяна топит печь, смотрит в окно на заснеженные яблони. Яблони стоят голые, черные, но она знает: внутри них жизнь, спящая, но живая. Весной они снова проснутся, зацветут, и снова будет сад — белый, душистый, молодой. И она будет с ними.
### История двадцатая: Бортница Устинья
Устинья Захаровна — единственная в области женщина-бортник. Держит пчел не в ульях, а в дуплах, по старинке, как деды делали. У нее в лесу развешаны колоды, и пчелы живут в них вольной жизнью. Ей шестьдесят четыре, но по лесу она лазает, как белка, по деревьям — как кошка. Страха нет, только азарт. Лицо у нее обветренное, загорелое, но кожа гладкая, только у глаз лучики. Глаза светло-карие, веселые, с хитрецой.
Дело это опасное. Надо залезть на дерево, достать мед из дупла, при этом не разозлить пчел. Устинья не пользуется защитной сеткой, только дымокуром. Говорит: "Пчелы мою душу чуют, не кусают. А если и куснут — на здоровье, от укусов только польза, кровь обновляется". И правда, лицо у нее свежее, ни одной морщины глубокой, только легкая сеточка от улыбок и от солнца.
Живет Устинья на кордоне, в лесу, в старой избе. Вокруг — тайга, глухомань, до ближайшей деревни километров пятнадцать. Но она не скучает. У нее есть пчелы, есть собака, есть ружье (от медведей). В лес ходит как к себе домой, знает каждую тропку, каждое дерево, каждое дупло. Мед собирает два раза в год, в июле и в сентябре. Мед у нее особенный, дикий, пахнет лесом и цветами. Люди приезжают за ним издалека, платят хорошие деньги.
Встает Устинья рано, когда солнце только золотит верхушки сосен. Завтракает просто: хлеб с медом, чай из лесных трав. Потом собирается в обход. Идет по лесу легко, неслышно, как зверь. Ноги сами знают дорогу. Лес для нее — живой, она с ним разговаривает. Ветку отведет, пригнет, шепнет: "Здравствуй, красавица, здравствуй, матушка". Деревья ее слушаются, пчелы слушаются, даже звери обходят стороной, не трогают.
На пасеку свою (если можно так назвать развешанные по лесу колоды) она приходит, как в гости. Стучит по дереву, спрашивает: "Ну что, детки, как вы тут?" Пчелы вылетают, вьются вокруг, садятся на руки, на плечи. Устинья улыбается, гладит их пальцем, приговаривает. Потом открывает дупло, достает соты. Мед течет янтарный, густой, пахнет так, что голова кружится. Она мажет палец, пробует, закрывает глаза от удовольствия. Лицо ее в этот момент молодое, счастливое, без возраста.
К обеду возвращается домой, переливает мед в туески, запечатывает. В избе пахнет медом, воском, травами. Устинья садится у окна, пьет чай, смотрит на лес. Лес шумит, живет своей жизнью. Она чувствует себя его частью, такой же вечной, как эти сосны, эти травы, эти пчелы.
В деревню она выбирается редко, только за продуктами или если мед сдать надо. Идет по улице — легкая, быстрая, лицо свежее, глаза блестят. Бабы на лавочках ахают: "Устинья, ты как молодуха! В чем секрет?" А она смеется: "В лесу живу, пчел пасу, мед ем. Лес молодит, пчелы лечат. А вы в своих домах сидите, воздухом не дышите, вот и стареете".
У Устиньи есть племянница в городе, которая работает в офисе и мечтает о такой же коже, как у тетки. Приезжает иногда погостить. Сначала боится леса, пчел боится, тишины боится. А потом привыкает, начинает замечать красоту, дышать полной грудью, улыбаться. Через неделю лицо у нее свежеет, глаза становятся яснее, морщины разглаживаются. Уезжает с медом, с травами, с обещанием вернуться. И каждый раз думает: а может, бросить все и переехать к тетке в лес? Там, где время останавливается.
### История двадцать первая: Гончарка Фаина
Фаина Егоровна — гончар. Глину мнет, круги крутит, горшки лепит, обжигает в печи. Дело это древнее, еще бабка ее занималась. Ей шестьдесят восемь, но руки у нее ловкие, быстрые, без дрожи. Лицо покрыто тонкой сетью морщин, но кожа чистая, светится изнутри. Глаза голубые, ясные, смотрят весело и молодо. Волосы седые, но густые, заплетены в косу и убраны под платок.
Живет Фаина на окраине деревни, в доме с большой мастерской. В мастерской — гончарный круг, печь для обжига, полки с готовой посудой, мешки с глиной. Пахнет глиной, сыростью, огнем. Глина у нее своя, местная, с берега речки, где она ее копает сама. Говорит, только эта глина годится, потому что силу речную впитала.
Работает Фаина каждый день, кроме воскресенья. Садится за круг, ногами крутит, руками глину мнет. Глина поет под ее пальцами, растет, превращается то в кувшин, то в миску, то в горшок для цветов. Лицо ее в этот момент отрешенное, будто она не здесь, а где-то далеко. Но глаза живые, следят за формой, ловят каждый изгиб.
Готовые изделия она сушит, потом обжигает в печи. Печь топится дровами, жар стоит такой, что не подойти. Фаина не боится, сует руки в самое пекло, переворачивает горшки. Руки у нее загрубевшие, но кожа на лице удивительно нежная. Секрет объясняет просто: "Глина живая, она лишнее забирает, чистое оставляет. Я с глиной работаю — и сама как глина обновляюсь".
К ней приезжают за посудой со всей области. У Фаины есть постоянные покупатели, которые ценят ее работу. Горшки у нее особенные, с душой. В них еда вкуснее, вода холоднее, молоко дольше не киснет. Сама Фаина ест из глиняной посуды, пьет из глиняных кружек и считает, что это тоже молодит.
В деревне к ней относятся с уважением, но немного побаиваются — гончарное дело всегда с магией связывали. А Фаина только смеется: "Никакой магии нет, есть руки да глина. И душа, конечно. Без души горшок не выйдет, треснет при обжиге".
У Фаины есть внучка, которая учится в городе на художника. Приезжает на каникулы, садится рядом с бабушкой за круг, учится. Сначала не получается, глина не слушается, комом идет. А Фаина терпеливо поправляет, показывает, приговаривает: "Ты с ней ласково, ласково. Глина, она как женщина, нежности требует". Внучка смотрит на бабушкины руки, ловкие, быстрые, без возрастных пятен, и удивляется: "Ба, тебе шестьдесят восемь, а руки как у молодой". Фаина смеется: "Руки помнят, что они живые. Пока работают — не стареют".
Вечером, когда последний горшок вынут из печи, Фаина садится на крыльцо, смотрит на закат. Рядом на лавке — готовые кувшины, красные от обжига, пахнут огнем и вечностью. Она гладит один, теплый еще, и улыбается. Завтра снова будет глина, снова круг, снова огонь. И так без конца, пока жизнь идет.
### История двадцать вторая: Веретенница Пелагея
Пелагея Никифоровна прядет шерсть на старинной прялке. Веретено у нее деревянное, еще бабкино, и жужжит оно так ладно, что заслушаешься. Ей семьдесят три, но руки у нее не дрожат, глаза видят хорошо, спина прямая. Лицо все в мелких морщинах, но морщины эти не старят, а делают лицо мудрым и красивым. Глаза серые, смотрят спокойно и ласково.
Живет Пелагея в старой избе, где пахнет овечьей шерстью, льняным маслом и сушеными яблоками. В красном углу — иконы, на полках — пряжа разного цвета, на лавках — готовые носки, варежки, платки. Все это она вяжет сама, из своей пряжи. Шерсть берет у соседей, которые держат овец, моет, чешет, прядет.
Прялка у нее особенная, расписная, еще прадед делал. Пелагея садится за нее с утра, ногой педаль нажимает, руками нить сучит. Веретено кружится, нить тянется, ровная, крепкая. Она поет при этом старые песни, которые от матери знает. Голос у нее тихий, но чистый, и песня льется, как нить, бесконечная, ровная.
Вязать она любит вечерами, когда уже темно. Сидит у керосиновой лампы (света у нее нет, принципиально не проводит), спицы мелькают, носки растут. Говорит: "Электричество глаза портит, а керосинка — она ласковая, как свеча". Глаза у нее действительно хорошие, до сих пор без очков вдевает нитку в иголку.
К ней приходят заказывать носки и варежки. Пелагея никому не отказывает, но денег берет немного, только на шерсть. Говорит: "Мне много не надо. Лишь бы руки работали да душа радовалась". Вяжет она быстро, но качественно. Носки у нее носятся годами, не протираются, не теряют форму.
В деревне ее любят и уважают. Молодые бабы приходят к ней учиться прясть и вязать. Смотрят на ее руки, ловкие, быстрые, и удивляются: "Пелагея Никифоровна, как у вас руки не устают?" А она смеется: "Руки устают, когда им дела нет. А когда дело есть — они только молодеют".
У Пелагеи есть правнучка, которая живет в городе и учится на дизайнера. Правнучка приезжает летом, сидит рядом, учится прясть. Сначала не получается, нить рвется, веретено падает. А Пелагея терпеливо поправляет, показывает, приговаривает: "Ты не торопись, нитка, она спешки не любит. Она любит ровность да ласку". Правнучка смотрит на прабабку, свежую, румяную, с ясными глазами, и думает: вот бы так в ее возрасте выглядеть.
Секрет своей молодости Пелагея объясняет просто: "Я, милые, всю жизнь при деле. Прялка жужжит — душа поет. А когда душа поет, тело не стареет. Оно за душой тянется". И правда, глядя на нее, начинаешь верить, что вечная молодость возможна — если найти свое дело и делать его с любовью.
### История двадцать третья: Сыроварня Аглаи
Аглая Трофимовна делает сыр. Не простой, а настоящий, деревенский, из парного молока. Ей шестьдесят два, но она так румяна, так кругла и свежа, что кажется моложе своих лет на двадцать. Лицо гладкое, щеки розовые, глаза карие, веселые. От нее всегда пахнет молоком, сыром, свежим хлебом.
Дом у Аглаи стоит на пригорке, рядом — небольшая сыроварня, которую она сама оборудовала. Там чаны, прессы, полки с созревающими головками сыра. Пахнет так, что слюнки текут у всех прохожих. Молоко ей привозят соседи, у которых коровы. Аглая сама проверяет каждую партию, нюхает, пробует. Говорит, молоко должно быть живым, только тогда сыр хороший получится.
Встает она в четыре утра, когда привозят свежее молоко. Надо его процедить, нагреть, заквасить. Руки у нее ловкие, быстрые, все делают сами, без спешки. Сыр она варит по старинным рецептам, которые от бабки достались. Никому их не открывает, только смеется: "Умрете — узнаете". Но секрет, наверное, не в рецепте, а в руках. Потому что у других по тому же рецепту не получается.
Днем, когда сыр уже заложен под пресс, Аглая управляется по хозяйству. У нее куры, козы, огород. Все везде успевает, не суетится, но быстро. Соседи удивляются: "Аглая, ты как белка в колесе, и не устаешь?" А она отвечает: "Какая усталость? Дело любимое делаю, от него только силы прибавляются".
К вечеру она проверяет сыр, переворачивает головки, протирает рассолом. Сыр у нее разный: твердый, мягкий, с тмином, с паприкой, с зеленью. Люди приезжают за ним из города, заказывают заранее. Аглая продает недорого, говорит: "Мне богатство не нужно, мне бы на жизнь хватало". Живет скромно, но чисто и сытно.
В деревне к ней относятся с почтением. У Аглаи всегда можно занять денег до получки, попросить молока для ребенка, если свое кончилось, или просто зайти поговорить. Она всех выслушает, утешит, сыром угостит. От ее сыра, говорят, люди добрее становятся.
У Аглаи есть дочь, которая живет в городе и работает в банке. Дочь приезжает редко, стесняется матери-сыроварни. Но однажды приехала с подругой, и подруга, увидев Аглаю, ахнула: "Это твоя мама? Да ей нельзя больше сорока дать! А кожа какая! А глаза!" Дочь тогда впервые посмотрела на мать другими глазами и подумала: может, не в банке счастье, а в сыре?
Секрет свой Аглая раскрывает только близким: "Я, милые, живу в ладу с коровами. А коровы — они святые животные, они молоком делятся. Кто молоко пьет да сыр ест, тот долго живет и хорошо выглядит. И еще — я никогда не злюсь. Злость она старит быстрее всего". И улыбается так светло, что хочется жить и радоваться.
### История двадцать четвертая: Рыбачка Акулина
Акулина Савельевна — рыбачка. С детства с удочкой, а потом и сетями научилась управляться. Ей шестьдесят пять, но она крепка, как веревка, смоленая, сухая, быстрая. Лицо обветренное, загорелое, но кожа гладкая, без глубоких морщин, только сеточка от солнца и ветра. Глаза серые, смотрят остро и весело.
Живет Акулина у реки, в небольшом домике на самом берегу. У нее лодка, мотор, сети, удочки. Рыбачит круглый год, даже зимой — пешней проруби долбит, на жерлицы щук ловит. Рыбу продает в деревне или возит в город на рынок. Говорит: "Река меня кормит, поит и молодит. У реки время не считается".
Встает она затемно, когда туман над водой стоит. Спускает лодку на воду, заводит мотор и уходит на стрежень. Лицо ее в утреннем тумане кажется призрачным, молодым, почти без возраста. Она проверяет сети, выбирает рыбу, снова ставит. Руки у нее привычные, ловкие, рыба не выскальзывает.
Рыбу она любит и уважает. Говорит, каждая рыба характер имеет. Щука — хищница, злая, с ней ухо востро. Лещ — ленивый, в тине прячется. Судак — гордый, в глубине ходит. Она с рыбой разговаривает, когда чистит: "Ну что, красавица, попалась? Ничего, на то ты и рыба, а я человек. Тебе в уху, мне на пропитание".
Домой возвращается к обеду, с рыбой. Разбирает улов, часть продает, часть себе оставляет. Варит уху, жарит, солит, вялит. Сама ест рыбу каждый день и считает ее главным лекарством от старости. "В рыбе — сила речная, — говорит. — Кто рыбу ест, тот гибким будет, как вода".
В деревне к ней относятся с уважением. Акулина знает реку как свои пять пальцев, может предсказать погоду, знает, где сейчас рыба стоит. К ней приходят за советом, за рыбой, просто поговорить. Она никому не отказывает, но в гости не зовет — любит одиночество и тишину.
У Акулины есть внук, который живет в городе и работает программистом. Внук приезжает на каникулы, помогает с сетями, учится рыбачить. Сначала у него ничего не получается, сети путает, удочки ломает. А потом привыкает, начинает понимать реку. Смотрит на бабушку, легкую, быструю, с ясными глазами, и удивляется: "Ба, тебе шестьдесят пять, а ты бегаешь как молодая". Акулина смеется: "А ты, внучек, на реке поживи, водой подыши, рыбой подкормись — и сам помолодеешь".
Вечером, когда солнце садится за реку, Акулина сидит на берегу, смотрит на воду. Лодка покачивается у причала, сети сушатся на кольях. Вода течет, не останавливаясь, вечная, как время. Акулина чувствует себя частью этой вечности. И годы перестают иметь значение.
### История двадцать пятая: Ткачиха Марфа
Марфа Семеновна ткет половики на старинном станке. Станок у нее огромный, дубовый, еще прадедовский, занимает полизбы. Сама она маленькая, сухонькая, но управляется с ним ловко, будто век за ним провела. Ей семьдесят пять, но глаза у нее зоркие, руки не дрожат, спина прямая. Лицо все в мелких морщинах, но морщины эти не старят, а делают лицо значительным, как у древней богини.
В избе у Марфы пахнет льном, крапивой (она красит нитки отваром крапивы) и старой древесиной. На полу — готовые половики, полосатые, веселые. На стенах — домотканые полотенца с вышивкой. Сама Марфа ходит босиком по своим половикам и говорит, что они силу земли передают.
Ткачество — дело кропотливое, требует внимания и терпения. Марфа садится за станок с утра, заправляет нити, перебирает бердо. Станок стучит, челнок летает, половик растет медленно, по сантиметру. Но Марфа не торопится. Говорит: "Торопливость красоту губит". Лицо ее в работе спокойное, сосредоточенное, почти без возраста.
Красит нитки она сама, из трав и коры. Знает, какая трава какой цвет дает: крапива — зеленый, луковая шелуха — золотистый, ольховая кора — коричневый. Руки у нее в краске, но кожа от этого только чище становится. Говорит, травы не только красят, но и лечат.
К ней приходят за половиками и полотенцами со всей округи. Марфа не отказывает, но работы у нее много, очередь на полгода. Она не берет дорого, только за материал. Говорит: "Мне много не надо. Лишь бы станок стучал да нитки пели".
В деревне Марфу почитают как хранительницу старины. Молодые приходят учиться, но долго не выдерживают — терпения не хватает. А она только вздыхает: "Нитка, она спешки не любит. Кто спешит, у того половик кривой выйдет".
У Марфы есть правнучка, которая живет в городе и учится на художника по текстилю. Правнучка приезжает каждое лето, садится за станок, учится. У нее получается, потому что она терпеливая, в бабку пошла. Смотрит на Марфу, легкую, быструю, с ясными глазами, и удивляется: "Баба, тебе семьдесят пять, а ты работаешь как молодая". Марфа смеется: "Пока станок стучит, я живу. Остановится станок — и я остановлюсь".
Секрет свой объясняет просто: "Нитки, они время тянут. Я тку — и время за ниткой тянется, не обгоняет меня". И правда, глядя на нее, кажется, что время действительно остановилось в ее избе, застыло в полосатых половиках и расшитых полотенцах.
### История двадцать шестая: Корзинщица Федора
Федора Ильинична плетет корзины из ивового прута. Ивняк у нее свой, на задах огорода растет. Она его режет, вымачивает, чистит, плетет. Ей шестьдесят девять, но руки у нее крепкие, быстрые, корзины выходят одна к одной — ладные, красивые, прочные. Лицо у нее круглое, румяное, глаза серые, веселые. Морщины только вокруг глаз — от смеха, от солнца, от постоянного прищура, когда она прут выбирает.
Живет Федора на краю деревни, в доме, окруженном ивняком. Во дворе — горы прутьев, тазы с водой для вымачивания, готовые корзины всех размеров. Пахнет корой, рекой, свежей древесиной. Сама Федора ходит в длинном фартуке, в резиновых сапогах, с секатором в руках.
Прутья она режет ранней весной, когда сок пошел, или поздней осенью, когда лист опал. Тогда они гибкие, не ломаются. Мочит в реке или в бочке, потом чистит от коры специальной щемилкой. Руки у нее в царапинах, в занозах, но кожа на лице удивительно гладкая. Говорит: "Ива, она воду любит. А кто с ивой работает, у того кожа водой питается".
Плетет Федора быстро, пальцы сами знают, как прут перевить. Корзины у нее любые: маленькие, для ягод, большие, для белья, хозяйственные сумки, даже мебель плетет — кресла, столики. Заказов много, очередь расписана на месяцы вперед. Она не отказывает, но и не торопится — качество важнее скорости.
В деревне к ней относятся с уважением. Федора всегда поможет, подскажет, где прут резать, как мочить, как плести. Молодые приходят учиться, но не все выдерживают — пальцы болят, прут не слушается. А она только смеется: "Пальцы, они как прутья, гнутся, но не ломаются. Со временем привыкнут".
У Федоры есть дочь, которая живет в городе и работает продавцом. Дочь приезжает редко, стесняется матери-корзинщицы. Но однажды приехала с начальницей, которая искала подарок для иностранцев. Начальница увидела Федору за работой и ахнула: "Это ваша мама? Ей шестьдесят девять? Да она выглядит лучше меня, а мне сорок!" Дочь тогда впервые посмотрела на мать другими глазами и подумала: может, не в городе счастье, а в прутьях ивовых?
Секрет свой Федора объясняет так: "Ива, она живая, воду любит. Кто с ивой работает, тот сам как ива — гнется, но не ломается, и всегда молодой остается. А городские без воды сидят, без воздуха, вот и сохнут раньше времени".
Вечером, когда последняя корзина доплетена, Федора садится на крыльцо, смотрит на закат. Рядом — горы готовых корзин, пахнут ивой и рекой. Она гладит одну, теплую еще от рук, и улыбается. Завтра снова будет прут, снова вода, снова плетение. И так без конца, пока жизнь идет.
