Она не помнила, как и когда завершила начатое. Очнулась лишь, когда слабая, но движимая чужой волей рука схватилась за лодыжку.
— Боги накажут тебя… — просипел Всеслав.
Параскева усмехнулась.
— Уже наказали.
Вид крови, багряными каплями рассыпавшейся по её телу, точно самоцветы, боле не пугал. В нём, в яркости его на бледной, зеленоватой коже утопленницы, мавка видела лишь очередное знамение своего скорого конца. И конец этот теперь манил её в свои тёплые объятия.
«Ты была права», — обратилась Параскева к богине. Зная, чувствуя, как глаза её неотрывно следят за каждым мавкиным шагом. — «Чудищем не становятся – им рождаются. И сколько б иных чудищ я не сгубила, сама оттого человеком не стану».
На руках, липких от покрывших их алой жижи, ей виделись нити оборвавшихся жизней. Тех, за которыми она охотилась в эти бесконечно долгие дни и вес которых ничуть не облегчил давящую на плечи ношу.
«И пусть», — вздохнув, в неисчислимый раз вонзила взгляд в лесную мглу. — «Пусть стану твоей карающей дланью, пусть ляжет на сердце моё тяжкий этот груз. Пусть!»
Тьма пошевелилась, протягивая к мавке свои костлявые руки.
— Пусть, — улыбнулась, прикрывая веки. — Какую долю ты мне уготовила, ту и приму, и возразить не посмею.
Босых ступней коснулся холод, и Параскева вздрогнула, но всё ж сделала шаг вперёд.
— Смерть – смертью, боль – болью. За своё – отберу чужое, за чужое – отдам своё. Всё существо моё отныне в твоей власти. И коли лишить меня его вздумаешь…
Мавка потянулась к столь манившему её мраку, позволяя шорохам и ласковому шёпоту заглушить все иные звуки.
— Забирай. Мне больше ничего не нужно.
Тонкий стан облизнул леденящий ветер, обнял за плечи и ласково коснулся век.
«Твоё существо – твоё наказание», — ответил тихий, насмешливый голос. — «А потому – будь».
Дождь застучал по листве тёплыми каплями, окропляя землю и водную гладь усталыми слезами. Засеменил влажными ногами по истоптанным лесным дорожкам и густой поросли вечнозелёного мха.
— Буду.
В отблеске молнии весело сверкнуло серебро по-лисьи хитрых глаз.
Теперь её оставила даже Мара. Ничейная. Без жизни, без сна, без покоя в объятиях смерти.
Параскева подняла взор к небу.
— Да будет так.