На лице, некогда прекрасном, но теперь отмеченным касанием давешней гибели, покоилась слабая улыбка. Параскева лежала на воде и с липким, навязчивым ожиданием глядела в хмурое небо. Там, далеко-далеко, среди облаков и перелётных птиц, виделось ей знакомое лицо, взирающее на неё всё с той же отчаянной тоской.
«Ещё немного», — вновь подумала мавка, прикрывая веки. — «Совсем лишь чуть. О большем и не просить не смею».
Мысль, плотная, почти осязаемая, пронзала голову нестерпимой болью.
Она сама выбрала путь, сама ступила на него, ведая, что ждёт её после. Готовая к наказанию, своими ногами шагнула в омут, предавая тело не земле, а тянущим ко дну водам. И что теперь? Куда заведёт её эта опасная дорога?
«И всё одна лишь Мара ведает, одной ей всё известно», — усмехнулась, вытягивая руку к нависшей над озером туче. Она и Смерть. Неужто и впрямь в том её доля?
Звон цепей, всё так же различимый в голосе несмолкающего ветра, становился всё громче. Всё ближе ступала нога грядущего конца. И с ним, с его неизбежным холодом, вскоре придёт окончательный покой.
Наконец, точно призванный беспокойными думами, лес наполнил гул множества голосов. Всколыхнув волны, Параскева укрылась под поверхностью воды, терпеливо, аки выслеживающий добычу хищник, высматривая меж деревьев знакомый силуэт.
Деревенское празднество, шумное, искрящееся весельем, год за годом неизменно приходило в чащу. И в нём, знала мавка, легко укроется свершённое её дело. Затеряется среди беззаботного смеха и пьяных танцев, и никто не усмотрит во всеобщей радости одно-единственное встревоженное лицо.
— Деян, — пропела сладко, маняще, устремляясь и взором, и мыслями к замершей у кромки леса фигуре.
Мужчина оглядывал озеро с опаской, не видя, но чувствуя таящуюся в нём угрозу. Параскева усмехнулась. Теперь, уже ступив на землю её, не увидеть ему вновь ни деревни своей, ни лиц семьи.
— Сгинешь – и скучать никто не будет.
Знала мавка, что ноги всё одно приведут его к ней. Не удержат ни страх, ни суеверье того, чья душа запятнана, а руки в крови омыты.
— Боль к боли, смерть к смерти. Грязь к грязи прилипнет да вовек не отмоется.
И когда последний солнечный луч, пробившись сквозь облачную завесу, коснулся лица застывшего у воды Деяна, Параскева вынырнула из озера и показалась пред ним, не скрывая и не стыдясь нагого тела своего. Отбросила прикрывавшие груди мокрые волосы и в глаза испуганные воззрилась. Да вперёд шагнула, довольно и хитро щурясь, завидев в расширенных от страха зрачках горечь тяжкого понимания.
— Прася…
— Не смей, — оскалилась, — ни имя моё ртом своим говаривать, ни скорбь лживую казать. Нет в том у тебя права. И никогда уже не будет.
Деян, оступившись, покачнулся и в грудь себя кулаком ударил. Упал на колени да протянул к мавке раскрытые ладони.
— Невиновен я, честью и жизнью своей клянусь! Не трогал я Ерёму, а ежели словом или делом обидел, так сожалеть до самого поцелуя Мары буду!
— Нет у тебя чести. И жизни чрез миг не станет. — Параскева встала пред ним, точно сама богиня Смерти, и сухо бросила: — Встань.
Поднявшись на дрожащих ногах, мужчина воззрился на нечисть с мольбой во взгляде.
— Прася!
Горячая жидкость заполнила рот, потекла по подбородку, капая на ключицы и добегая до рёбер. Впиваясь зубами в свежую плоть, Параскева чувствовала, как с приносимой ей смертью из неё самой утекает последняя капля жизни. Людского существа, ещё таящегося в сердце последним островком рассудка.
— Прася…
Тихий хрип, почти над самым ухом, разбередил открывшуюся в мавке рану. Отбросив ослабшее тело, она отскочила к воде, в забытье размазывая по коже пахнущие солью и железом капли. Что она наделала? Кем стала, гонясь за душащей её местью?
— Не хотела, не хотела…
Убивец жениха её. Убивец её самой, прыгнувшей в озеро вслед за отчаянием и жаждой новой силы. Параскева саму себя предала, обратившись нечистью, а теперь?
— Не хотела…
Чужая жизнь утекала в землю, багрянцем пропитывая жухлую траву и почву. От вида умирающего тела мавку замутило.
«Хотела, хотела!» — кричало внутри. — «Лишь этого хотела! Мара – свидетель!»
Не в силах отвести взор от убиенного ею мужчины, Параскева вытерла перепачканные ещё тёплой кровью губы и улыбнулась. Во весь рот, блеснув окрашенными в алый вострыми клыками.
— Хотела. И теперь всё свершилось.
Поднявшийся вновь ветер взметнул волосы, превращая образ её в нечто столь могущественное, что любой обратился бы в бег. Но на берегу, у бурлящих вод тёмного озера, их было лишь двое – мавка и мёртвый, убивица и убиенный.
— Права была Мара, — прошептала Параскева куда-то во мглу, терпеливо её ожидавшую. — Не стало легче. Лишь грузом на плечи ещё ноша.
Когда всё кончится, она всё равно останется одна. Сама с собой, ведомая лишь жаждой и никогда не утихающей болью. Но им жизни тоже не даст.
«Они все поплатятся. Все до единого за мной уйдут. Никого не оставлю».
Прикрыв веки, Параскева тихо, мучительно вздохнула. Грядёт месть. И никому не будет пощады.