Её разбудил тревожный вскрик улетающих птиц.
Параскева с тяжёлым сердцем всмотрелась в укрытое периной облаков небо и нахмурилась. По-зимнему холодный ветер мерно качал верхушки столетних деревьев, осыпая с них желтеющие листья. И была в гуле его, эхом отражающемся от могучих стволов, какая-то особая, невыразимая ни словом, ни единым чувством тоска.
«Что-то грядёт», — подумалось мавке, когда крупный лист с хрустящей сухой каймой опустился в бледные ладони. — «И быть этому чему-то несказанно дурным».
Хотелось поёжиться, укрыться в мирных водах упокоившего её озера. В них, в тёмной пучине, некогда утянувшей юное девичье тело, Параскева теперь чувствовала себя как никогда спокойно и живо.
«Живо», — усмехнулась, перебросив через плечо влажную прядь густых чёрных волос.
Едва ли так могла ощущать себя утопленница.
А ветер крепчал. Пугал зверьё и бродившую по лесу нечисть, взмётывал ввысь опавшую листву, играясь и переругиваясь с собственными отзвуками. И волновал, бесконечно волновал притаившиеся в груди мавки остатки былых чувств.
Что-то неумолимо надвигалось. Сгущалось над лесом тяжелеющими тучами, пряталось в тени поредевших кустарников, шуршало пожухшей травой. Выло оголодавшим волком и щебетало оставшимися на зимовку стайками беспокойных птиц.
«Мара никого не щадит. Её рукой да посеется скорый сон».
Параскева вгляделась в собравшуюся меж деревьев тьму, силясь разглядеть в ней знамение грядущей доли их маленького мира. И тихо вздохнула, узрев сияние знакомых сребристых глаз.
«Жизнь есть свет. Смерть есть покой. Но ни тому, ни другому боле нет здесь места».
Что-то надвигалось. Нить Мокоши натянулась. Всё менялось. Уже изменилось.