Четвёртого сентября 1942 года, около полуночи, в дверь квартиры на Софийской набережной постучали. Екатерина Максимова открыла сама, она давно не ложилась раньше часа, всё ждала писем, которые перестали приходить ещё осенью прошлого года.
При обыске нашли карту Москвы и нательный крестик, унесли и то, и другое. Тёплых вещей собрать не предложили, хотя прекрасно знали, что уводят надолго.
Так начались последние десять месяцев жизни женщины, единственной виной которой оказалась любовь к человеку, спасавшему столицу от немецких танков.
Но сперва о человеке, которого Катя называла домашним именем Ика.
Рихард Зорге, сын немецкого инженера с бакинских промыслов и русской матери, к осени 1941 года уже восемь лет находился в Токио под видом добропорядочного немецкого журналиста.
Он пил виски с германским послом Оттом и разъезжал по городу на мотоцикле (лихо, надо сказать, разъезжал, однажды даже влетел в стену и едва не разбился), носил значок НСДАП на лацкане, а сам, шифровка за шифровкой, передавал в Москву сведения, от которых зависели миллионы жизней.
Его позывной «Рамзай» дежурные радисты Тихоокеанского флота знали лучше, чем голоса собственных жён.
Четырнадцатого сентября 1941 года Рамзай передал радиограмму, ставшую, пожалуй, самой важной в истории советской разведки.
Смысл её был в том, что Япония не нападёт на Советский Союз до конца года, военные действия будут направлены на юг. Сталин поверил, и с октября по декабрь с Дальнего Востока под Москву перебросили шестнадцать дивизий, артиллерийские полки и танковые бригады.
Свежие, отлично экипированные сибиряки (точнее, дальневосточники, но тогда их звали именно сибиряками) буквально за неделю перевернули ситуацию под столицей. Немцы стояли в двадцати километрах от Кремля, а резервов у них больше не было.
Вот и задумайтесь, читатель, пока один человек в тесной токийской квартире корпел над шифровальными таблицами, пытаясь спасти страну, другой человек ждал его в Москве, на Софийской набережной...
Познакомились они в 1927-м. Катя Максимова, выпускница Ленинградского института сценических искусств (мечтала быть актрисой, да не сложилось), давала уроки русского языка иностранцам в своей полуподвальной комнатке в Нижнем Кисловском переулке.
Однажды коминтерновец Вилли Шталь привёл на занятие товарища, высокого немца с внимательными глазами.
— Почитайте что-нибудь, - попросил Рихард после урока и откинулся на спинку стула.
Катя, смущаясь, стала читать Блока. Он слушал, не сводя с неё глаз. Потом пропал на три года (командировка в Китай, но Катя этого не знала), а вернувшись, сделал предложение.
В августе 1933-го они расписались, и через две недели Ика уехал в Японию.
За одиннадцать лет брака они провели вместе менее полугода (если считать по дням, и того меньше). Она писала ему по-французски, он отвечал по-немецки, а молчаливый сотрудник разведуправления старательно переводил Кате эти короткие странички со словами любви и извинений.
«Пусть они не сердятся на меня за то, что я тебя оставил одну, - писал Рихард. - Потом я постараюсь всё это исправить моей большой любовью и нежностью к тебе. Твой Ика».
Катя ждала ребёнка, и Зорге строго наказывал, что если родится девочка, назвать Катей. Ребёнок не родился, сказалось вредное производство, ртуть на заводе «Точизмеритель», где Катя к тому времени стала начальником цеха.
Всё нерастраченное тепло она отдала Марфуше, чужой девочке, которую взяла на воспитание.
Водила её в кино и заставляла учиться, а когда Марфуша не понимала эпизод в картине, терпеливо растолковывала. Соседи считали её тихой чудачкой в аккуратной белой блузке и тёмной юбке.
О том, что муж этой женщины в одиночку переигрывает японскую контрразведку на другом конце земли, не подозревал никто.
Восемнадцатого октября 1941-го японская полиция арестовала Зорге. Москва промолчала.
В анкете его личного дела появилась сухая строчка:
«По данным НКВД, приговорён японцами к высшей мере в 1942 году».
Через одиннадцать месяцев после ареста мужа пришли за Катей.
Поводом послужил донос двоюродной сестры Елены Гаупт, которую саму задержали, и принялись усердно допрашивать (Елена не пережила следствия, так что спросить как всё было уже некого).
Обвинение строилось на шпионских связях с Вилли Шталем, немецким антифашистом, которого не стало ещё в 1938 году. С тем Шталем, который когда-то привёл Рихарда на урок русского языка к Кате.
Вот ведь как бывает, человек познакомил двух влюблённых, а через годы его вычеркнутое имя стало основанием для ареста одного из них.
На допросах Катя якобы призналась:
«Да, с 1933 года я была агентом немецкой разведки. Была завербована на эту работу Шталем».
То ли её били, то ли только угрожали побоями, мы теперь уже не узнаем, потому что дело Максимовой хранится в архиве на Лубянке и засекречено по сей день.
Максимову приговорили к пяти годам ссылки.
Большую Мурту в Красноярском крае, глухой посёлок в три улицы, в ста двадцати километрах от краевого центра, Катя увидела летом сорок третьего. Ни водопровода, ни электричества.
Местная жительница Антонина Макеева вспоминала потом, как увидела её впервые.
— Мне эта женщина запомнилась хорошо, - рассказывала Антонина. - Выйдет на крыльцо, белая блузка, тёмная юбка, на голове белый-белый платок. У наших женщин таких не было.
Я думаю, тяжелее всего было даже не мёрзнуть и голодать, а ждать.
Катя снимала угол в маленьком деревянном доме и писала матери и сестре.
«Продали последние рубашки с себя… Господи, какая я сейчас бедная, голая, грязная!» - жаловалась в одном письме.
А в другом писала.
«Кончится война. Вернётся Ика. Я в Москве буду, как миленькая…»
И ещё, совсем коротко:
«Меня клонит к земле от слабости, как былинку».
А ведь Ика уже не мог вернуться, хотя Катя об этом не знала. Он сидел в токийской тюрьме Сугамо, где режим считался жесточайшим даже по японским военным меркам.
Как писал историк разведки Николай Долгополов, японцы неоднократно через советское посольство предлагали обменять Зорге на пленных, и даже министр иностранных дел Сигэмицу лично прощупывал почву у посла Малика.
Москва не шевельнула пальцем. Ни посол, ни его сотрудники не имели письменного разрешения из Центра хотя бы заикнуться об обмене. Признать Зорге своим означало признать шпионаж и испортить отношения с Японией, с которой формально сохранялся нейтралитет.
— Мы чувствовали, что он ждал инициативы с нашей стороны, - вспоминал позднее советский дипломат о встрече с Сигэмицу накануне приговора. - Но на любую инициативу каждый из нас мог пойти лишь с письменного разрешения Центра. Таких указаний мы не имели.
Двадцать девятого июня 1943-го Катю привезли в поселковую больницу с химическим ожогом второй степени. Медсестра Любовь Ивановна вспоминала, что пришла на дежурство утром и обратила внимание на новенькую.
«Седая, стриженая, отёчная. Когда я подошла к ней, она тихо попросила пить. Я попыталась с ней поговорить, но она не ответила».
Ходила версия, что Екатерина в сопровождении сотрудника НКВД ездила в Красноярск за сулемой и препарат якобы случайно пролили, вот только совпадение какое-то уж больно аккуратное для случайности.
В бреду она повторяла одно и то же. «За что?» Третьего июля 1943-го Кати не стало.
Соседка Елена Васильевна Макеева написала родным скупое письмо, всего несколько строк.
«Сообщаю вам, что ваша Катя 3 июля 1943 года, находясь на излечении в Муртинской больнице, умерла».
Рихард Зорге пережил жену на год и четыре месяца, но так и не узнал, что Кати больше нет.
Приговор привели в исполнение седьмого ноября 1944 года в тюрьме Сугамо, точно в годовщину Октябрьской революции (японская прокуратура объяснила выбор даты «благожелательством, характерным для кодекса самурайской морали»).
В последние минуты Зорге поблагодарил тюремных служащих за доброту и спокойно прошёл в камеру исполнения приговора.
А теперь вот что, читатель. В разрушенном послевоенном Токио японская женщина Ханако Исии, бывшая официантка из бара «Рейнгольд», пять лет обивала пороги тюремной и городской администрации, добиваясь разрешения найти Зорге.
Над ней смеялись и презирали, а за глаза называли «японской подружкой». Она не сдалась.
В 1949 году один из служащих сжалился и показал ей место, где среди захоронений безвестных бродяг и бездомных были погребены останки мужчины. Ханако опознала Рихарда по пряжке ремня, следам ранений на ноге, золотым коронкам и очкам.
Из этих коронок она потом заказала себе обручальное кольцо и не снимала его до самой смерти в 2000 году. На гонорар от книги воспоминаний Ханако купила место на токийском кладбище Тама и установила скромный памятный камень.
В посёлке Большая Мурта старожилы когда-то видели деревянный крест с надписью «Максимова Екатерина» на маленьком погосте за околицей.
В семидесятых погост снесли, а на его месте построили здание районной администрации и отделение милиции.
Двадцать третьего ноября 1964-го Катю реабилитировали, а пятого ноября того же года Рихарду Зорге присвоили звание Героя Советского Союза.