Я проснулась от грохота.
Не от будильника, не от птиц за окном — от звука бьющейся посуды. Резкого, злого, намеренного.
Несколько секунд я просто лежала, не двигаясь, глядя в потолок. В потолок чужой квартиры. Чужой. Вот именно. Четыре месяца здесь, а он всё равно чужой — и, кажется, таким и останется.
Мы познакомились в Суздале, в августе. Экскурсионная группа, белые церкви, золото куполов, запах трав и старого дерева. Игорь стоял рядом, когда гид рассказывал про монастырь, и вдруг тихо сказал что-то умное и неожиданное — я засмеялась. Потом было кофе в маленьком кафе с низкими потолками, потом прогулка вдвоём по пустым вечерним улочкам, потом обмен номерами у автобуса.
Мне сорок шесть. Пять лет в разводе. Пять лет я говорила себе: всё нормально, мне хорошо одной — и почти верила.
Игорь казался мне находкой. Начитанный, с квартирой, с работой, с твёрдым мнением обо всём на свете. Правда, это своё мнение он высказывал громко и не спрашивая, хочет ли кто его слышать. Но тогда, в Суздале, это казалось мне уверенностью. Силой. Надёжностью.
Как я перепутала уверенность с высокомерием — до сих пор не понимаю.
Переехала в октябре. Привезла два чемодана, фикус и твёрдое намерение начать всё заново.
Новый человек. Новая жизнь. Теперь точно получится.
Первые трещины появились через три недели. Он не любил, когда я переставляла вещи. Не любил, когда я звонила подругам дольше десяти минут. Не любил много чего — и каждое своё "не люблю" произносил таким тоном, будто я была нерадивой сотрудницей на испытательном сроке.
Но я списывала. На усталость. На характер. На то, что люди всегда притираются в начале.
Я очень хотела верить в притирку.
Вчера вечером я варила солянку.
Долго, старательно — с оливками, с лимоном, с тремя видами мяса. Помешивала, пробовала, добавляла. Думала с какой-то тихой нежностью: вот, накормить человека по-настоящему — это же хорошо, это важно.
Игорь попробовал, поморщился и сказал: "Пересолено" — таким голосом, каким говорят ты бездарность.
Я промолчала. Убрала кастрюлю на плиту. Легла спать с ощущением, которое за эти месяцы стало до ужаса привычным — будто я снова сделала что-то не так, хотя не понимаю что именно.
И вот — грохот с кухни.
Я встала, накинула халат, вошла.
Игорь стоял посреди кухни в майке и тапочках. На полу — осколки. Две тарелки, может три. Кастрюля с солянкой стояла на плите нетронутая — он просто решил почему-то, что посуда виновата больше.
— Это вообще есть можно?! — он указал на кастрюлю.
Я смотрела на осколки.
И вдруг почувствовала странную, почти физическую ясность — как когда долго щуришься на мир, а потом надеваешь очки. Всё встаёт на место. Резко, чётко, без иллюзий.
— Игорь, — сказала я.
— Что?!
— Я уеду сегодня.
Он смотрел на меня с таким выражением, будто заговорила сама солянка.
— Что значит — уеду?
— Значит, соберу чемоданы и уеду. — Я помолчала секунду. — Фикус тоже заберу.
Я собиралась час.
Он ходил по квартире и говорил — сначала громко и с претензией, потом тише, потом вдруг почти жалобно. Что я не так поняла. Что просто с утра настроение плохое. Что надо сесть и поговорить нормально.
Я складывала вещи и думала о том, что пять лет назад, когда рухнул мой первый брак, я была уверена — жизнь закончилась. А она не закончилась. Просто стала другой. Непривычной, пустоватой поначалу — но своей.
Эти четыре месяца я потратила на то, чтобы снова оказаться чужой в чужом пространстве. Чтобы снова ходить на цыпочках в собственной — нет, его — кухне.
Дорогой урок. Но не смертельный.
Такси пришло в половину девятого.
Водитель, пожилой молчаливый мужчина, без лишних слов помог занести фикус на заднее сиденье — пристроил его рядом со мной, как пассажира. Я почему-то чуть не засмеялась.
Когда машина тронулась, я посмотрела на окна девятого этажа. Там мелькнул силуэт Игоря — и пропал.
Солянка, кстати, была отличная. Это я знала точно.