«Мой путь — это большая любовь к искусству, живописи, — говорил художник Владимир Ткаченко о деле своей жизни. — И в этом — мое спасение. В жизни всё меняется: друзья, близкие уходят, а любимое занятие остается, оно греет и является тем поплавком, который держит в этом мире».
Владимир Ткаченко работал в станковой живописи, в жанрах пейзажа, натюрморта, портрета. Когда смотришь на его картины, физически чувствуешь чистый прозрачный воздух, который бывает только в детстве, когда впереди — лето и каникулы в деревне. И сразу хочется вдохнуть полной грудью.
Корзина с ягодами, букет полевых цветов, осенний лес, цветущий луг, пахарь в поле, склонившаяся над оврагом береза — привычные для нас сюжеты, но можем ли мы в этом увидеть Свет? У Владимира Александровича получалось не только увидеть, но и показать другим.
Для него искусство было созвучно с созиданием мира. Он считал, что творческое начало есть в каждом человеке, и помогал его обнаружить своим ученикам в стенах студии изобразительного искусства во Дворце культуры Минского тракторного завода, где преподавал более 50 лет. Многие из них стали живописцами.
Владимир Ткаченко упокоился 1 февраля 2026 года. На сороковой день по его преставлении близкие и ученики вспоминают о нем.
— Я пришел в студию живописи Владимира Александровича Ткаченко еще совсем пацаном, учеником художественной школы старших классов. Всё помещение было заполнено стульями, на которых размещались планшеты, за ними работали ученики; по стенам — сотни огромных полотен и маленьких картонок с этюдами художника; повсюду диковинные, старинные предметы — натюрмортный фонд. Среди всего этого, как Бог Саваоф, неспешно перемещался хозяин мастерской — Владимир Александрович. Подходя то к одному, то к другому ученику, он показывал, как видеть натуру, как передавать увиденное на холсте, бумаге.
Помню такой случай: писали мы натюрморт. Все постановки Владимир Александрович составлял очень трепетно, до мелочей продумывая каждую деталь. Мой товарищ ставил для себя, видимо, свои особенные задачи, будучи «вполне сформировавшимся автором». Тогда он увлекался французскими кубистами, старался соблюдать сдержанный колорит приглушенных тонов — темные краски создавали таинственность.
Ткаченко подозвал его и сказал, указывая на одно из окон, за рамой которого светилась лазурь неба, пылали осенние деревья на солнце, сверкал бликами окон старый заводской Минск: «Вот это окно я мыл совсем недавно, это (указывая на соседнее, где можно было наблюдать всё то же самое, но уже через задымление пыли) я мыл два года назад, а вот это (третье окно, в котором паволока былой жизнедеятельности еще более затрудняла проникновение света) не мыл уже больше пяти лет… Видишь, какая разница? А представь, что будет, если открыть эти окна…»
Всегда ровным тоном, негромким голосом, с долей тонкого юмора Владимир Александрович порой эпатировал нас, юных и самоуверенных. Это запоминалось. Думаю, все такие «уроки» адресовались конкретным ребятам, были предостережением на многие годы вперед…
«Был у меня знакомый (слышали мы, штудируя очередную постановку) — хороший такой парень, любил рисовать. В одно время увлекся иконой, но продолжал курить, от выпивки никогда не отказывался, мог загулять. Так тянулось длительное время… Пока однажды его не нашли повесившимся в мастерской». Многого еще не понимая, мы часто смеялись над этими байками. Они и в самом деле могли быть очень потешными, но ощущение соседства гибели, связь судьбы с нравственным выбором становились прививкой, введенной в самую кровь души.
Несколько лет ходил я сюда, чтобы подготовиться к поступлению в Академию искусств. Весной, когда майские вечера становились теплыми, утомленные после занятий, мы со знакомой шли пустыми ночными улицами домой, наматывая километры и рассуждая о чем-то важном…
Сейчас я вожу в студию моих старших детей. Андрей Владимирович — сын Ткаченко-старшего — продолжает дело отца. Надеюсь, что мои младшие дети тоже смогут прийти сюда рисовать.
Владимир Александрович говорит со смешком в глазах: «Инфантилизм… Я беспечный мальчишка, ребенок, забавляющийся рисованием, которому уже за семьдесят лет, так и не повзрослел. Девочки — они сразу рождаются женщинами, а мужчины часто остаются детьми. Игрушки только разные. Я такой инфантильный ребенок — всю жизнь рисую. Ничем больше не занимаюсь. Мы начинали со школы, нас была группа единомышленников… Сам начинал в этой мастерской у Барановского Анатолия Васильевича».
К слову, и я застал Барановского, профессора живописи, на кафедре монументального искусства. Он говорил нам: «Ее величество Живопись (при этом значительно краснел, начинал задыхаться), если Она соблаговолит, полюбит вас. А если не полюбит, то делайте что угодно — всё будет без толку!» Раньше я думал: «Преувеличивает, фигура речи…»
Дмитрий Кунцевич, ученик, руководитель мозаичной мастерской Свято-Елисаветинского монастыря.
— Владимир Александрович останется в сердце как не просто выдающийся живописец, а человек, который посвятил искусству всю свою жизнь, который ревностно отстаивал академическую художественную школу, ее принципы и сам следовал им. Он был большим источником вдохновения для нас. Светлая память мастеру.
Этан Ковалев, ученик, художник мозаичной мастерской Свято-Елисаветинского монастыря.
— Мой мир с самого раннего детства, сколько я себя помню, был создан руками отца. Еще дошкольником я играл среди его картин, часами смотрел, как он пишет, и, что уж тут таить, баловался и отвлекал его. Мы вместе читали церковнославянский текст молитвы на листке, приколотом к дощатой стене: отец как раз писал такой натюрморт. Фактурная живопись, наполненная драгоценными прожилками, окружала меня задолго до того, как я занялся рисунком всерьез, была привычной частью жизненной среды. Теперь, когда отец покинул нас, я вспоминаю его рассказы и пытаюсь осознать, кого именно потерял.
Любовь к искусству папе с детства прививал его отец, мой дедушка. Александр Васильевич был геодезистом, картографом, человеком, не чуждым рисунка, ценил и понимал живопись. Он обращал внимание сына на окружающую природу с самого раннего возраста, на ритмы древесных крон, оттенки зелени, эффекты солнечного света на снегу, воспитывал художественный вкус. В пятом классе папа поступил в художественную школу.
По велению сердца путь отца шел к живописи. Школа располагалась напротив художественного музея, и тот стал для папы буквально вторым домом. На перемене перебежать через дорогу, чтобы посмотреть классиков, было привычным делом.
Любовь к русским художникам никогда не оставляла его: Суриков, Ге, Иванов, Врубель и многие другие стали ориентирами на пути в искусство, и в поздние годы отец ценил их так же, как и в юности. «Сравнивать себя нужно с великими, — учил он. — И со смирением признавать свою малость».
Из всех жанров живописи, которыми отец увлекался (а он писал и точные в своем психологизме портреты, и натюрморты, и фигуративные композиции, посвященные горькой человеческой судьбе, драматичные и суровые), более всего его манил пейзаж. Удивительным образом его тянуло к самым сложным задачам: мимолетные вечерние и утренние состояния, выпавшая роса, лежащие на земле тени и блики солнца, пробившиеся сквозь листву…
Папа обязательно «прятал» в переплетении ветвей, в зарослях трав или среди замшелых валунов кого-то живого: бабочку, белку, ящерку, птицу в листве. Эта тихая, незаметная жизнь — не главный герой картины, а просто ее обитатель — выдавала папино жизнелюбие. Он часто обращал наше внимание на то, что от внимания взрослых эти жители его картин зачастую оставались скрыты. И только дети всегда сразу находили белочку в листве.
Всю жизнь отец занимался только светской живописью, но и в ней отражалась его вера, например, огоньком свечи перед иконой…
Теперь, когда я стою перед папиной живописью, с любовью пропущенной через сердце, перед множеством знакомых холстов, когда я вновь, как в детстве, в этом мире, созданном его руками, — мне кажется, что он по-прежнему со мной.
Андрей Ткаченко, сын, художник
— 1 февраля 2026 года горе навалилось и накрыло нас с сыном. Еще утром Володя — жив, на занятиях в студии. Но до дома не дошел — сердце. И жизнь моя, кажется, останавливается. 1 февраля — это и день нашей свадьбы. Мы как раз утром поздравили друг друга. Это было счастье: далекий 1975 год, впереди — целая жизнь, когда ожидания, надежды, мечты — сбываются, когда мысли светлы, а жажда творчества неиссякаема, потому что молодость, сила, красота — это всё в нас. Я никогда не могла и подумать, что именно в этот день оборвется его жизнь.
Елена Ткаченко, жена, художница.
Статьи с воспоминаниями целиком можно прочитать на нашем сайте, перейдя по ссылкам ниже⬇️