— Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты выставила на улицу мать с младенцем! Оля — моя родная кровь, а ты ведешь себя как коллектор из девяностых. Ну и что, что там есть какие-то бумаги? Мы же договаривались: это всё ради льгот, ради детского садика, ради справедливости!
Андрей метался по кухне, размахивая руками так активно, что едва не сшиб мою любимую керамическую чайку — сувенир из нашего последнего (и единственного спокойного) отпуска. Я сидела за столом, медленно помешивая остывший кофе, и смотрела на мужа как на диковинное насекомое, которое внезапно заговорило на человеческом языке.
— Справедливости, Андрей? — я приподняла бровь. — То есть справедливость в твоем понимании — это когда твоя сестра втихую приватизирует долю в квартире, которую мне оставили родители, пока я мотаюсь по командировкам, чтобы оплатить наши общие долги?
— Это была техническая необходимость! — выкрикнул он. — Юрист сказал, что так будет проще оформить субсидии. Мы бы всё вернули!
— Юрист, — я со вкусом пригубила кофе. — Тот самый «юрист» Геннадий, который по чистой случайности оказался твоим собутыльником по гаражам и мастером фотошопа? Знаешь, Андрей, в чем твоя главная проблема? Ты переоценил свою хитрость и недооценил мою память.
Всё началось полгода назад. Сестра Андрея, Оля, внезапно возникла на нашем пороге с годовалым Артемкой и чемоданом, набитым несбыточными мечтами. «Меня муж выгнал, идти некуда, помогите, люди добрые». Я, будучи женщиной жалостливой и, признаю, слегка наивной, пустила.
Потом начались песни про льготы.
— Марин, ну пропиши нас временно, — канючила Оля, уплетая мои запасы икры. — Артемке в сад надо, мне на биржу труда. А без прописки в нашем городе только голубей кормить бесплатно можно. Андрей говорит, ты не против.
Андрей тогда клялся всеми святыми, что это «просто формальность». Я сдалась. Прописала. А потом наши отношения с мужем начали стремительно портиться: он вдруг почувствовал себя хозяином положения, начал задерживаться на работе (или где он там был), а Оля стала хозяйничать в моей спальне как в собственной.
Когда я заикнулась о разводе, Андрей лишь ухмыльнулся:
— Ну, разводись. Только учти: Оля теперь здесь на законных основаниях. И доля у нее есть. Мы подсуетились, пока ты в Сургуте отчеты писала. Приватизация, дорогая. Юрист Гена — гений.
Я не стала плакать. Плакать в таких ситуациях — это дарить врагу бесплатное шоу. Вместо этого я пошла к настоящему юристу. Не к Гене из гаражей, а к Борису Аркадьевичу — человеку, чей взгляд заставляет прокуроров нервно икать.
Выяснилось, что Гена действительно «гений». Он умудрился подделать мою подпись на согласии и провести документы через своего человечка в МФЦ. Схема была наглой, дырявой, но на бумаге — вполне рабочей.
— Марина Игоревна, — сказал Борис Аркадьевич, поправляя очки. — Мы можем судиться годами. А можем устроить им «веселую жизнь» прямо сейчас. Закон позволяет собственнику (пока судом не доказано обратное) распоряжаться своей долей.
Я вернулась домой с загадочной улыбкой. Андрей и Оля сидели в гостиной, обсуждая, какой диван они купят в «свою» новую комнату.
— О, Марина пришла, — лениво бросила Оля. — Ты завтра к маме уезжаешь? А то нам место нужно, ко мне подруга из Самары приедет. С дочкой.
— Конечно, Олечка, — ласково ответила я. — Место будет всем. Я тут подумала: чего квартире простаивать? Раз уж у нас тут теперь коммуналка, я решила подселить к себе еще пару человек. В свою долю.
На следующее утро, когда Андрей еще спал, а Оля пыталась реанимировать кофемашину, в дверь позвонили. На пороге стояли двое.
Первый — Харитон. Мужчина весом в сто пятьдесят килограммов, в татуировках, которые явно рассказывали историю его жизни в местах, не столь отдаленных от лесоповала. Второй — его племянник, юный рэпер по кличке «Дымовуха», который сразу включил портативную колонку с басами, от которых задрожали стекла.
— Это кто? — Оля выронила чашку.
— Это мои новые арендаторы, — пояснила я, попивая сок. — Харитон только что освободился… от семейных уз, и ему нужно тихое место для медитации. А Дымовуха — талантливый музыкант. Им очень понравилась ваша комната. Ну, та, которую вы считали «своей».
Харитон зашел в кухню, по-хозяйски открыл холодильник и достал кастрюлю с Олиным борщом.
— О, супчик. Мать, хлеба отрежь, а? И это… Артемка твой орет громко, скажи ему, чтоб децибелы сбавил. Харитон любит тишину.
Андрей выскочил из спальни в трусах:
— Марин, ты с ума сошла?! Кто эти люди? Выметайтесь!
— Спокойно, начальник, — Харитон лениво обернулся, жуя мясо. — У нас договор. Всё по закону. Пятьдесят процентов доли за хозяйкой, она нас и впустила. Хочешь поспорить — вызывай полицию. Только учти, я полицию не люблю, у меня на них аллергия. Начинаю чесаться и нервничать. А когда я нервничаю, я мебель ломаю.
Следующие три дня превратились в триллер. Харитон целыми днями смотрел канал «Охота и рыбалка» на максимальной громкости, попутно давая Оле советы по воспитанию Артемки («Мать, не ори на пацана, а то вырастет терпилой»). Дымовуха репетировал свой новый трек «Бетонные джунгли» в коридоре, используя кастрюли как барабаны.
— Андрей, сделай что-нибудь! — рыдала Оля в туалете, единственном месте, где Харитон её не доставал. — Он съел все мои йогурты! Он спит в гостиной на ковре в одних носках!
— А что я сделаю? — шептал Андрей. — Гена сказал, что по закону они имеют право там быть. Марина подала иск о признании приватизации недействительной, и пока идет суд, Харитон — наш законный сосед.
Я же в это время демонстративно собирала чемоданы.
— Ну, я к маме, как и обещала. Мальчики, — я подмигнула Харитону, — присмотрите тут за порядком. Если Андрей будет шуметь — звоните.
Финальным аккордом стал вечер пятницы. Харитон пригласил своих «коллег» — еще троих мужчин аналогичной наружности — «обмыть новоселье». Они принесли воблу, банку соленых огурцов и начали громко обсуждать нюансы уголовного кодекса прямо под дверью Олиной комнаты.
— Слышь, Олька! — крикнул Харитон. — Выходи, мы тут решили, что твоему Андрею пора мужиком стать. Пусть идет с нами в гаражи, там Гена-юрист какую-то схему мутную предлагает, надо разобраться, не кидала ли он.
В субботу утром в квартире воцарилась странная тишина. Я зашла в гостиную и увидела пустые полки. Оля, Андрей и Артемка исчезли вместе со всеми вещами. На кухонном столе лежала записка, написанная дрожащей рукой Андрея:
«Марина, ты сумасшедшая. Мы уезжаем к тетке в Вологду. Забирай свою квартиру, подавись ей. С такими соседями и в тюрьме спокойнее. Документы на отказ от долей мы подписали и оставили у твоего Бориса Аркадьевича. Больше нас не ищи».
Харитон, который на самом деле был моим троюродным братом, работающим каскадером, и его сын-студент театрального вуза (тот самый Дымовуха), сидели на кухне и мирно пили чай с моими конфетами.
— Ну что, Марин, — Харитон (он же Лёха) усмехнулся, снимая накладную татуировку с предплечья. — Актерский талант не пропьешь. Они когда услышали, что я про Гену из гаражей спрашиваю, так за пять минут чемоданы собрали. Бежали до такси быстрее, чем олимпийцы.
— Спасибо, Лёш, — я наконец-то почувствовала, что могу дышать. — С меня обещанный гонорар и лучший ужин в городе.
— Да ладно, — отмахнулся «Дымовуха». — Я за эти три дня столько материала для роли гопника набрал, что мне теперь любой кастинг по плечу.
Развод прошел быстро и технично. Без Андрея в зале суда было на удивление просторно и свежо. Оказалось, что льготы, ради которых затевалась вся эта афера, были лишь прикрытием для банальной жадности.
Я сменила замки, перекрасила стены в гостиной в светлый цвет и выбросила ту самую кастрюлю, из которой Харитон «ел» Олин борщ (на самом деле он его просто перелил в унитаз, признавшись, что такой гадости в жизни не пробовал).
Реальность такова: когда родственники пытаются превратить твой дом в свою кормушку, не стоит взывать к их совести — у них там прочерк. Нужно просто создать условия, в которых их аппетит мгновенно пропадет.
Сарказм жизни в том, что Андрей через месяц прислал смс из Вологды: «Тут холодно, и тетка заставляет меня огород пахать. Может, простишь?». Я не ответила. Я была слишком занята — выбирала новый диван в СВОЮ квартиру. Без долей, без льгот и уж точно без Андрея.
Присоединяйтесь к нам!