Междуцарствие зимы и весны выдалось бурным и радостным. Серый, унылый февраль, похожий, несмотря на календарную свою ущербность, на мучительно затянувшийся зевок, изошел, исплакался наконец двухдневным ливнем, а наутро, словно престарелый и нудный Иван-дурак, искупавшийся в живой воде, обернулся молодым, веселым, безудержным мартом. Ночи, правда, еще продолжали хранить верность ушедшему хозяину и по-прежнему были длинны, туманны и холодны. Но просыпавшееся теперь ощутимо раньше солнце уже к середине утра, безраздельно владея ослепительно ровным, без единой белой или, упаси бог, грязно-серой складки небом, быстро отогревало успевшую вновь озябнуть землю, дробилось и множилось на ней все новыми и новыми островками первых нарциссов с маленькими детскими головками в оборочках на трогательно тонких ножках.
Он вновь стал находить интерес в долгих прогулках по окрестностям, к которым, опостылевшим в своей безнадежной однообразности, еще несколько недель назад буквально принуждал себя, всегда долго выбирая из возможных маршрутов наименее надоевший и чуть ли не радуясь всякий раз очередному дождю или неожиданно открывшимся неотложным хозяйственным делам, которые позволяли ему оставаться дома. Словно больной, долгое время обложенный компрессами и прикованный к постели в полутемной палате, но наконец-то выздоровевший и вырвавшийся на свободу, он старался проводить на вольном воздухе чуть ли не весь световой день и почти полностью отказался от шахмат, компьютера, телевизора и мало-помалу вошедшего с осени в привычку послеобеденного сна. Теперь он уже не планировал заранее своих путешествий, но просто шел куда глаза глядят, стараясь лишь не забредать в болота и дебри, оставаться в относительной близости от дома и время от времени выбирая те продолжения маршрута, которые понадежнее гарантировали бы его от возможных попутчиков и собеседников - почти бездумно растворяясь в окружающем его первом весеннем свете и тепле, он ни с кем не хотел делить ни его, ни там и сям постоянно встречающихся по пути полян разноцветных диких крокусов и примул, ни бело-розово-золотoго пухa на кустах и деревьях. Все это, разумеется, было им раньше десятки раз и в любых сочетаниях видано-перевидано, но сейчас он, подобно Колумбу в Новом Свете, словно заново вступал во владение окрестными землями: от себя и своей королевы.
Увы, при всей его благосклонности к природе ранний март оставался в конечном итоге ранним мартом: солнце, уставaвшее светить и греть по-летнему, уже к шести почти скрывалось за дальними холмами; вечер, не долго сохранявший дневную прозрачность, стремительно темнел и холодел, так что остаток его надо было проводить дома, отступив на заранее подготовленные позиции. Их главным опорным пунктом оказывалось теперь находящееся в длительном сезонном отпуске большое плетеное садовое кресло, наиболее удачное расположение которого он после трех или четырех попыток нашел еще позапрошлой зимой, установив сразу у входа в гостиную рядом с уходящими под самый потолок книжными полками и напротив большого, почти в половину торцовой стены, окна, выходящего в сад позади дома. Ни внешних жалюзи, ни штор, ни даже легкой тюлевой занавески на нем не было, и оно, украшенное лишь меняющейся в зависимости от времени года растительностью на подоконнике, не разделяло, но наоборот, оптически соединяло гостиную с террасой и садом, втрое расширяя ее размер в длину.
Блестящее стратегическое решение: как почти тут же и выяснилось, во всем доме нельзя было сыскать другого такого чудесного места, чтобы читать по вечерам - читать долго, со вкусом, обложившись сразу несколькими томами и, не связывая себя никакими обязательствами перед одной определенной книгой, когда наугад, когда со смыслом выхватывать страницу-другую то тут, то там. Или - не читать, но философствовать уже на свой собственный счет и размышлять о мире да своей судьбе в нем. А не то, так просто лениво наблюдать через окно, как подкрадывающиеся сумерки бесшумно - стеклопакет надежно гасил почти все звуки снаружи - гасят сначала дальние дома, затем - соседские, а под конец и три огромные дерева на середине участка, и стену тростника у прудика на краю террасы, и несколько ящиков с бегониями вокруг больших солнечных часов почти у самой стены, сужая всю необъятную вселенную до одной гостиной с садовым креслом в ней и в то же самое время бесконечными, невидимыми темными аллеями за окном раздвигая ее границы в немыслимую даль. Иногда - впрочем, довольно редко, от силы два-три раза за зиму - этот эпический мрак оказывался густо забелен сильным поздневечерним снегопадом, и тогда казалось, что гостиная словно неф огромного готического собора тянется в невообразимую высь - к самому небу. Завороженный таким чудом, он однажды даже написал небольшой рассказ, героями которого стали чудеса, возможные только при такой величественной красоте, и неведомые аллеи, петляющие в глубинах времени.
Ничего хоть сколько-нибудь оригинального в этих ощущениях, разумеется, не было, но, испытав их в первый раз, он почему-то немедленно уверился в необыкновенной силе и изобретательности своей, именно своей фантазии, увидев будто в подтверждение их большой сборник рассказов Бунина "Темные аллеи", стоявший совсем рядом на полке - вот протяни руку и достанешь!
Сделал он это, однако, лишь полтора года спустя, когда во второй или третий вечер своего мартовского Возрождения, усевшись по привычке в кресло, он решил поучаствовать в небольшой литературной дискуссии в интернете и в поисках нужной цитаты принялся перелистывать книгу. Не тут-то было! Бунина он вообще читал довольно мало, этот сборник в последний раз открывал, быть может, лет двадцать назад, так что смутно запомнившиеся ему строчки из бог знает какого рассказа никак не попадались на глаза. Крайне неприятно: ведь он уже как раз собирался обосновать свою точку зрения вполне конкретной ссылкой, а так его, чего доброго, за незнайку-пустомелю могли посчитать! В общем, выходило, что искать надо не наобум, а с чувством, толком, расстановкой, и раздосадованно покачав головой, извинившись перед собеседником и твердо пообещав ему вернуться с доказательствами немного позже, он устроился поудобнее, раскрыл книгу на первой странице, погрузился с головой в яркий, необыкновенно поэтичный язык Бунина и, то быстро двигаясь вперед, то возвращаясь назад и перечитывая на бис некоторые сказочно красивые фрагменты, совершенно неожиданно для себя просидел с ней весь вечер напролет, затем следующий и, прихватив еще половину третьего, нашел-таки нужную цитату - совсем, кстати, не в том месте, нежели искал поначалу.
Однако азарт спора к этому времени уже давно выветрился, и он, честь-честью отчитавшись перед оппонентом о проделанной работе, пожелал тому всего доброго и предложил считать тему закрытой, тем более, что сейчас его куда больше волновали совсем иные материи. Ни вступительной статьи, ни послесловия с примечаниями в сборнике не было, но он и без них хорошо помнил и вполне разделял вычитанное когда-то мнение, что всему циклу "Темные аллеи" можно предпослать подзаголовок "Воспоминания о потерянном рае", под которым Бунин, мол, безусловно понимал юные годы человека, его первую влюбленность, невероятное счастье этого состояния, принципиально не повторимого в будущей жизни, как бы та, пусть даже весьма удачно и благополучно, ни сложилась. В этом смысле оформление некоторых новелл в виде воспоминаний было вполне логичным и оправданным, но другая особенность значительного их числа показалась ему плохо объяснимой: судьбы героев рассказов абсолютно невозможно было представить за рамками повествования, будто последняя точка текста сразу лишала их права на дальнейшее существование, хотя до того они были вполне живыми, объемными, характерными.
Эта странная мысль несколько раз приходила ему на ум во время дневных прогулок, когда, обсуждая сам с собой прочитанные накануне рассказы, он вдруг понял, что при всей своей фантазии не смог бы - пусть даже топорно и крайне неумело - сочинить их продолжение, и Бунин, как видно, намеренно строил свои новеллы так, чтобы описываемый им безнадежно утерянный рай, один лишь единственный раз мелькнув затем слабым отблеском и эхом в воспоминаниях, навсегда исчезал бы вместе с его давними обитателями, превратившимися в бестелесные тени, а эхо и отражение без следа растворялись бы в вечности.
Тут явно крылась какая-то особенно хитрая философская уловка, связанная, возможно, с хорошо известными бунинскими фобиями и маниями относительно смерти. Но если поначалу он был склонен объяснять этот феномен тяжелыми предчувствиями автора - ведь первые рассказы цикла были написаны в предвоенные годы или как раз во время войны, то теперь, дочитав сборник до самого конца и обнаружив, что заканчивал его Бунин уже в мирное время, он засомневался в своей правоте и, решив завтра еще раз подробно порассуждать на эту тему, собирался было идти наверх, к телевизору, как вдруг сообразил, что нечто подобное являлось предметом раздумий о его собственной жизни в середине прошлой весны. В то время лавина изменений привычного до того, более-менее сносного существования столь плотно накрыла его, что отвечать на вопросы о своем будущем он был решительно не в состоянии просто потому, что вообще не представлял себе, есть ли оно у него в принципе хоть в каком-то виде. Вольно ему было на людях спокойно пожимать плечами и небрежно улыбаться: мол, будет день - будет пища, - но, оставаясь наедине с самим собой, он прекрасно чувствовал, что это немудреное изречение звучит в сущности совершенно так же, как и "Куда ни кинь - всюду клин!". Это была точка, большая, черная, на редкость веская, никаким образом не превращаемая в многоточие или хотя бы запятую, но теперь, задним числом, поразительно напоминавшую неумолимый, непрозрачный занавес, раз навсегда отделявший героев "Темных аллей" от читателя в конце доброй - или, скорее, не доброй - половины новелл.
И вот поди ж ты: Бунин - Буниным, но всего лишь каких-нибудь десять месяцев спустя удивительным образом выяснилось, что в отличие от многих персонажей рассказов из "Темных аллей", у него самого есть судьба и после точки, даже кажущейся чуть ли не могильным камнем, ибо все как-то само собой, без особых героических усилий улеглось, успокоилось, устроилось и утряслось самым наилучшим образом. Или, скажем, так: оказалось, что точка, притворяющейся самой последней-распоследней, может обозначать не только полный и бесповоротный конец романа, но и всего-навсего завершение одной из его частей, и стоит перевернуть страницу, за ней начнется новая глава, где те же герои будут на новый лад жить, поживать и добра наживать. А если этой страницы нет или она пуста, то это значит... Это значит... Что автор, быть может, просто-напросто еще не успел написать их, но обязательно, обязательно это сделает - дайте только срок!
И верно: если вдуматься хорошенько, разве не то ли самое происходило с ним в прошлом году, когда он в довершение к прочим своим неприятностям, переживал еще и по поводу дикой творческой засухи - не писалось ему тогда и все тут, хотя предыдущий год, тоже, в общем, не слишком розовый, был таким плодотворным! А не потому ли не писалось, что не могло писаться, раз он уже дошел до конца главы и не смог уловить, впитать и отразить дух иного времени, вернее - межвременья, подобного странице без текста, но с иллюстрацией и виньетками, которые, однако, дают понять проницательному читателю, что на следующей его ожидают новые повороты сюжета судеб главных героев. Ну что же, и та и другая способность, верно, не каждому даны, как не каждый литератор может быть Буниным, но все же, надо полагать, написанное им до того за полтора десятка лет было не так уж плохо, если оно постоянно, исподволь, постепенно вторгалось в жизнь, изменяя ее и формируя новую реальность. Нет, нет, совсем не плохо, раз теперь у него в кои-то веки немного отпустило сердце, а вокруг царит такая райская весна!
- Да-с, милостивый государь Иван Алексеевич, именно - райская, вот, не угодно ли! - громко сказал он. - И вы, хоть и лауреат Нобелевской премии, сильно ошибались, ежели всерьез считали, что юношеский любовный рай возможен лишь в далеком прошлом, а потом, с течением времени безвозвратно забывается и теряется навсегда. Никакого возрастного ценза тут нет и быть не может, тем более что время в раю если и не останавливается, то течет по совсем другим законам, при которых час равен дню, неделя - месяцу, а год - половине жизни. И мы с моей королевой, к ногам которой я твердо намерен положить этот рай, раз попав в него, останемся там навсегда и, по мере сил и способностей, будем его описывать и тем самым создавать следующий, новый, потом еще один, еще - и так до скончания века!
Он взял сборник, взвесил его на руке, подумал секунду и, пробормотав "мене, текел, упарсин", решительно задвинул на самую нижнюю, боковую полку - с глаз долой!