Когда Роман позвонил в тот вечер, я уже знала, что он будет просить. Не потому что экстрасенс. Просто за шестнадцать лет после развода я выучила этот голос: чуть выше обычного, с ленивой такой ласковостью, которой в обычные дни не бывает.
«Мам, привет! Как ты там?»
Я сидела на кухне перед тетрадкой в клетку, где записываю расходы. Привычка со времён, когда после развода считала каждый рубль. Сейчас зарплата медсестры в поликлинике, пятьдесят восемь тысяч, позволяет не голодать. Но и не шиковать.
«Нормально, сынок. Ты как?»
«Да всё хорошо, мам. Слушай, тут такое дело...»
И вот оно. Я поправила очки в пластиковой оправе и приготовилась слушать. На столе лежала квитанция от стоматолога: запись на следующую среду, протезирование, сорок две тысячи. Я копила на это четыре месяца.
«Нам с Кирой машина нужна новая. Старая совсем убитая. Нашли хороший вариант, но нужен первый взнос. Сто пятьдесят тысяч. Мам, ты не могла бы помочь?»
Сто пятьдесят тысяч. Я посмотрела на квитанцию, потом на тетрадку, потом снова на квитанцию, будто цифры могли как-то договориться между собой.
«Рома, это большая сумма.»
«Мам, ну ты чё. Я же не просто так. Мы потом вернём постепенно.»
Постепенно. Как те восемьдесят тысяч на ремонт ванной, которые он «постепенно» возвращает уже третий год. Я не напоминала. Почему-то никогда не напоминаю.
«Давай я подумаю, ладно?»
Он вздохнул. Громко, чтобы я услышала.
«Ладно. Только не долго думай, а то машину уведут.»
Положила трубку и минуту сидела, глядя на жёлтый круг света от настольной лампы, который покачивался на стене каждый раз, когда за окном проезжал грузовик. В кухне пахло валокордином, я накапала себе двадцать капель перед его звонком, не потому что сердце, просто привычка: Роман звонит, я капаю валокордин.
Стул подо мной скрипнул, когда я потянулась к тетрадке. Открыла на сегодняшней странице и написала: «Рома просит 150 000. Стоматолог: 42 000. Выбрать.»
И зачеркнула строчку со стоматологом.
***
Тамара открыла дверь в халате с подсолнухами и сразу потянула меня за руку внутрь.
«Галка, ты чего такая кислая? Заходи, у меня варенье свежее, смородиновое. И сушки купила, те самые, с маком.»
Квартира у Тамары маленькая, но тёплая, и не от батарей, хотя батареи тоже грели так, что в ноябре можно было ходить в майке. А от неё самой: рыжие крашеные волосы, золотая цепочка на полной шее, смех такой громкий, что соседи стучат.
Мы дружим с девяносто восьмого года. Тамара тоже прошла своё: муж-алкоголик, дочь растила одна, горбатилась на двух работах. Но у неё всё как-то по-другому сложилось. Дочка Света выросла, стала зубным техником в Твери. Звонит каждый день. А прошлым летом прислала маме билеты на море.
На море. Я пыталась вспомнить, когда последний раз была на море, и не вспомнила ничего, кроме две тысячи одиннадцатого, когда Роману было семнадцать и я подрабатывала ночными дежурствами, чтобы оплатить ту поездку.
«Тамар, вот скажи мне. Света у тебя часто деньги просит?»
Тамара хрустнула сушкой и посмотрела на меня поверх чашки.
«Света? Просит? Галка, ты шутишь? Она мне в прошлом месяце холодильник купила. Говорит: „Мам, твой уже гремит как трактор, соседи жалуются". Я ей: „Не надо, я сама". А она: „Мам, хватит сама. Дай мне тоже побыть взрослой".»
Что-то сдавилось у меня в груди, и я поняла, что это не зависть, а что-то другое: ощущение, что моя история могла сложиться так же, но где-то по дороге свернула не туда.
«А ты Свету как воспитывала? Ты ей помогала деньгами, когда она начинала?»
«Помогала, конечно. Но знаешь что я сделала, когда ей двадцать пять стукнуло? Сказала: „Свет, я тебя люблю. Но кошелёк мой закрылся. Дальше ты сама". И она обиделась, между прочим. Не разговаривала со мной две недели.»
«А потом?»
Тамара намазала варенье на сушку и откусила с хрустом.
«А потом позвонила и сказала: „Мам, ты была права. Я нашла подработку". Через полгода зарабатывала больше меня. Вот так.»
Я грела руки о чашку. За окном шумела ноябрьская Москва, и фонари мутнели в моросящем дожде, расплываясь жёлтыми пятнами на мокром асфальте. Тамара молчала, давая мне переварить. Она всегда чувствовала, когда надо помолчать.
«Тамар. Рома просит сто пятьдесят на машину.»
«Господи. Опять?»
«Я ещё с прошлого раза не отошла. Помнишь, четыреста тысяч на свадьбу?»
«Помню. Ты тогда полгода на одной гречке сидела.»
«А до этого ремонт его квартиры. Триста пятьдесят.»
Тамара отставила чашку и посмотрела на меня тем самым взглядом, который я знаю уже двадцать семь лет – когда она хочет сказать что-то важное, но боится, что я обижусь.
«Галь. Я тебе сто раз говорила. Пока ты не перестанешь его спасать, он не научится плавать. Ему тридцать два года. У него жена, ребёнок, работа. Он взрослый мужик.»
«Он мой сын.»
«И Света моя дочь. Это не мешает мне говорить ей „нет", когда нужно.»
Я допила чай, он остыл и стал горьким, как все разговоры, которые откладываешь слишком долго. Тамара проводила меня до двери и обняла крепко, как умеют обнимать только те, кто знает, каково тебе на самом деле.
«Ты подумай, Галка. Только на этот раз подумай о себе.»
***
В ту ночь я не спала. Лежала в темноте и слушала, как за стеной соседи смотрят какое-то ток-шоу, голос ведущего пробивался через стену глухим раздражающим гулом.
Встала в три часа, включила свет на кухне. Достала из шкафа старую тетрадку в коричневой обложке, которую вела с двенадцатого года.
Начала считать.
В шестнадцатом году: Роману на курсы вождения, тридцать пять тысяч. Ему на костюм для собеседования, двенадцать. На аренду квартиры, когда съехал от меня, первый и последний месяц, шестьдесят.
Год спустя: зубы (ему, не мне), восемьдесят тысяч. Отпуск с друзьями, сорок. Ноутбук для работы, сорок пять.
Дальше восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый, каждый год как предыдущий, только суммы росли.
Я переворачивала страницы и складывала числа на калькуляторе, а за окном рассветало, и первые троллейбусы уже гудели на проспекте.
Свадьба: четыреста тысяч. Ремонт: триста пятьдесят. Мебель в детскую, когда Кира забеременела: сто двадцать. Коляска, кроватка, автокресло. Няня на два месяца, когда Кира «выгорела».
К пяти утра я получила цифру: два миллиона триста тысяч за десять лет.
Я отложила калькулятор.
Моя зарплата за три с лишним года, если не есть, не платить за квартиру и не ходить в отпуск. Три года жизни, переведённые в деньги и отданные взрослому мужчине, у которого есть работа и жена.
Я закрыла тетрадку и положила руки на стол, они были ледяными, и я минуту так сидела, глядя на свои пальцы, которые когда-то ставили капельницы ровно и без дрожи.
На холодильнике магнитом был прикреплён рисунок Феди: бабушка с большой головой и маленькими ручками, рядом солнце с лучами-палками. «Бабуля Галя» написано Кириным почерком, потому что Федя ещё не умеет писать.
Пять лет назад, когда Федя родился, я думала: вот теперь всё будет по-другому. Внук, это же счастье. И правда счастье. Карие глаза, курносый нос, щербинка от выпавшего молочного зуба. Он прижимается ко мне и говорит: «Бабуль, ты тёпленькая». И я таю.
Но Кира стала ездить к подругам «отдыхать от материнства», а Федю привозили мне. Без предупреждения, без «можешь ли ты». Просто звонок в дверь, Роман на пороге: «Мам, мы на два часика. Ну, может на четыре». И уезжал до вечера.
Я ни разу не сказала «нет». Потому что это же Федя. Потому что он не виноват.
А я работала через день в ночную смену. И после этих «двух часиков» ехала в поликлинику на ватных ногах, ставила капельницы трясущимися руками и молилась, чтобы не перепутать дозировку.
***
Через три дня Роман позвонил снова.
«Мам, ну что, подумала? Там реально хороший вариант, если до пятницы не возьмём, уйдёт.»
Я набрала воздуха. Представила, как скажу ему всё, что надумала за эти три ночи: про тетрадку, про два миллиона, про стоматолога, которого отменяю третий раз, про то, что мне пятьдесят шесть лет и у меня болят суставы, а я не иду к врачу, потому что деньги уходят ему.
«Рома, давай встретимся. Приезжай в субботу на обед. Поговорим.»
«Мам, а по телефону никак? Просто времени мало.»
«Нет, сынок. Это важно. Приезжай.»
Он замолчал на секунду. Потом сказал тем голосом, которым говорил в детстве, когда хотел шоколадку в магазине:
«Ладно, приеду. Только Федьку возьму с собой, Кирке его не с кем оставить.»
У меня в горле встал комок. Он знал, что делает. Может, не осознанно. А может, и осознанно. С Федей в квартире я не смогу говорить о деньгах. Не при ребёнке. Не при этих карих глазах и щербинке.
Но я сказала:
«Хорошо. Приезжайте.»
***
В субботу я с утра готовила. Борщ, как Роман любит, с говядиной и чесночными пампушками. Пирог с вишней для Феди. Вся квартира пропахла домашней едой, и я ловила себя на мысли, что готовлю, будто задабриваю его. Будто покупаю право сказать неудобное.
Они приехали в два. Федя влетел в прихожую первым, обхватил мои колени липкими ладошками.
«Бабуль! Бабуль! А у меня зуб шатается, смотри!»
Он открыл рот и показал нижний резец, который качался туда-сюда. От него пахло детским шампунем, чем-то ягодным, и я наклонилась, вдохнула этот запах и закрыла глаза на секунду.
Роман стоял в дверях, высокий, в кожаной куртке, с ямочкой на подбородке, которую унаследовал от отца. Каждый раз, когда я вижу эту ямочку, что-то во мне сжимается. Его отец тоже умел улыбаться так, что хотелось простить всё.
«Привет, мам. Пахнет обалденно.»
Обедали долго: Федя перемазался борщом до ушей, Роман рассказывал что-то про работу, про начальника, который «вообще не понимает», а я слушала, кивала и думала о том, что борщ получился хороший и пампушки удались, и что через полчаса мне придётся разрушить всю эту уютную картинку.
После обеда Федя побежал в комнату, где лежали его игрушки и мой старый смартфон, который я отдала ему для мультиков. А Роман откинулся на стуле и посмотрел на меня.
«Ну что, мам? Подумала?»
Я встала и налила себе воды, сжимая стакан обеими руками, чтобы не было видно, как они дрожат.
«Рома, сядь. Послушай меня.»
«Мам, ну давай без прелюдий. Можешь или нет?»
Из комнаты донеслись звуки мультика, и Федя хохотал над чем-то так заливисто, что этот смех мешал мне собраться, потому что рядом с ним я переставала быть женщиной, которая собралась отказать, и становилась просто бабушкой.
«Рома. Я не дам тебе денег на машину.»
Он моргнул, потом улыбнулся, будто не расслышал, и переспросил:
«Чего?»
«Я не дам тебе сто пятьдесят тысяч.»
Я села обратно и положила перед ним тетрадку. Ту самую, в коричневой обложке.
«Открой на последней странице.»
Он открыл, увидел столбики цифр, даты, подчёркнутую сумму внизу и нахмурился.
«Что это?»
«Всё, что я дала тебе за последние десять лет. Два миллиона триста тысяч рублей. Посчитай сам, если не веришь.»
Роман уставился на тетрадку. Ямочка на подбородке дёрнулась, как всегда, когда он нервничает. Потом закрыл и отодвинул.
«И что? Ты мне счёт предъявляешь? Своему сыну?»
«Нет, Рома. Я тебе показываю, что у меня больше нет. У меня зарплата пятьдесят восемь тысяч. Мне нужно лечить зубы, а я три раза отменяла запись, потому что отдавала тебе. У меня болят колени, а я не иду к ревматологу. Мне пятьдесят шесть лет, и у меня ничего нет.»
«Ну ты, мам, загнула. У тебя квартира есть.»
Сказал это так просто, будто озвучил очевидное. Однушка на первом этаже, с окнами на мусорные баки – моё богатство по его версии, всё, на что я могу рассчитывать в пятьдесят шесть.
«Рома, ты зарабатываешь больше меня. У Киры тоже доход. Вы вдвоём получаете раза в три больше, чем я одна.»
«Ну и что? Расходы тоже больше! У нас ребёнок, кредит за квартиру, Кире на одежду нужно, она в офисе работает, там нельзя в чём попало.»
«А мне можно в чём попало?»
Он не нашёлся, что ответить, и встал, начал ходить по кухне: три шага в одну сторону, три в другую, маленькая кухня, негде развернуться, и от этого топтания на месте мне стало ещё тяжелее.
«Мам, я не понимаю. Ты всю жизнь помогала, и вдруг...»
«Вот именно. Всю жизнь.»
«Ну и что, ты теперь решила стать другим человеком?»
Я посмотрела ему в глаза. Тёмные, как у отца. И та же привычка не слышать то, что не хочется слышать.
«Я решила стать собой. Не банкоматом, не палочкой-выручалочкой. Мамой, которая любит тебя, но больше не будет жить только ради тебя.»
***
Он уехал через двадцать минут. Федя не хотел уходить, цеплялся за мою руку, и мне пришлось присесть перед ним, взять за плечи:
«Федечка, папе нужно ехать. Я тебе позвоню, ладно?»
«А когда?»
«Скоро, маленький. Скоро.»
Роман стоял в прихожей и не смотрел на меня. Буркнул: «Поехали, Федь.» Дверь закрылась. Я держалась за дверную ручку – металл обжигал холодом, и я не могла разжать пальцы, будто это была последняя ниточка, связывающая меня с тем, что только что ушло. Из-за двери слышала, как Федя на лестнице спрашивает: «Пап, а почему бабуля грустная?»
Он не ответил.
Вечером пришло сообщение от Киры:
«Галина Петровна, Роман очень расстроен. Вы же понимаете, что мы не просто так просим. Нам действительно нужна машина, возить Федю в садик далеко. Если вы не хотите помогать своему единственному внуку, это ваш выбор. Но не удивляйтесь, если мы не сможем привозить его к вам так часто. Дорога без машины занимает час в одну сторону.»
Я перечитала четыре раза. Вежливо, корректно, с тонкими губами и безупречным маникюром на каждом слове.
Это была не просьба. Это был ультиматум. Дай денег на машину, или не увидишь внука.
Пошла в ванную. Включила воду и долго стояла, опираясь руками о раковину, глядя на своё отражение в зеркале, которое давно пора было заменить. Серые глаза, седина в русых волосах, пластиковые очки. Пятьдесят шесть лет. Медсестра. Разведена. Один сын, один внук.
Написала Кире: «Кира, я люблю Федю. И Рому люблю. Но я не изменю своё решение.»
Ответ не пришёл.
***
Первая неделя без звонков была самой тяжёлой.
Я приходила с работы, снимала белый халат и садилась на кухне, где всё оставалось прежним – стакан, чайник, тишина, только без звонков, которые раньше наполняли вечер хоть каким-то смыслом. Раньше Роман звонил два-три раза в неделю. Иногда Федя хватал трубку: «Бабуль, я нарисовал тебе кота!» И я весь вечер улыбалась этому коту.
Теперь телефон молчал, и вечера тянулись так медленно, будто кто-то нарочно замедлил часы в моей квартире.
На работе коллега Вера заметила, что я сама не своя.
«Галин, ты чего? Бледная, под глазами круги. Случилось что?»
«Нет, Вер. Просто не высыпаюсь.»
Не стала рассказывать. Вере тридцать четыре, у неё сын ещё маленький, ему десять, он рисует маме открытки и обнимает перед сном. Ей пока не нужно знать, что дети вырастают и иногда вырастают в людей, которые считают тебя обязанной.
Через десять дней я позвонила Роману сама. Гудки шли долго, потом сброс. Перезвонила. Снова сброс.
Написала: «Рома, я просто хочу знать, как вы. Как Федя.»
Ответ пришёл через четыре часа: «Нормально всё.»
Два слова. Без «мам». Я вышла на балкон, и ноябрь дышал холодом, внизу блестели мокрые крыши машин, а где-то лаяла собака.
***
Тамара приходила каждое воскресенье. Приносила пирожки или сырники, садилась на мою кухню, и мы пили чай. Она не говорила «я же предупреждала». Просто была рядом.
«Тамар, мне плохо.»
«Знаю.»
«Я скучаю по Феде. Он мне снится.»
«Знаю, Галка.»
«Может, я неправильно сделала? Может, надо было дать и не мучиться?»
Тамара поставила чашку на блюдце, и фарфор звякнул в тишине, которая вдруг стала густой и неудобной.
«Галь, послушай. Когда я перестала давать денег мужу на водку, он тоже не разговаривал со мной. Три месяца. А потом закодировался. Не потому что осознал. А потому что деваться некуда было. Пока ты подкладываешь подушку, человек не почувствует, что упал.»
«Рома не алкоголик.»
«Нет. Но он привык, что ты всегда подхватишь. И пока ты подхватываешь, ему незачем стоять на своих ногах.»
Я молчала. За окном кто-то кричал на собаку: «Рекс, ко мне!» Собака не слушалась.
«А если он никогда не позвонит?»
Её рука накрыла мою, и ладонь была тёплой и мягкой.
«Позвонит. Но не ради денег. И это будет совсем другой звонок.»
***
Декабрь. Я записалась на компьютерные курсы для медработников, не потому что нужно для работы, а потому что надо было чем-то занять вечера. Тишина в пустой квартире умеет говорить ужасные вещи.
Потом сходила к стоматологу. Протезирование начали, будет три визита. Врач, молодой парень с бородкой, удивился состоянию зубов: «Галина Петровна, почему вы так запустили? Надо было прийти год назад.» Я промолчала, потому что ответ «потому что отдавала деньги сыну вместо того, чтобы лечить себя» показался мне слишком жалким для кабинета с белыми стенами.
Записалась к ревматологу. Назначили уколы в колено, курс на десять сеансов. Больно, но через неделю стало легче ходить по лестнице, и я впервые за долгое время подумала, что, может, и до третьего этажа когда-нибудь доберусь без остановки.
На курсах познакомилась с Ниной Владимировной, хирургической медсестрой из пятой поликлиники. Ей шестьдесят один, вдова, двое взрослых сыновей, четверо внуков.
«Мне младший пять лет назад сказал: „Мам, ты нам завещание уже написала?" Представляешь? Ему тридцать пять, а он уже про наследство думает.»
«И что ты сделала?»
«Ничего не написала. Пошла и потратила сто тысяч на круиз по Волге. Вернулась загорелая, с фотографиями. Он три недели со мной не разговаривал, а потом пришёл и говорит: „Мам, а возьми меня в следующий раз". Я, правда, до сих пор не уверена, что он имел в виду круиз, а не сто тысяч.»
Мы посмеялись. Первый раз за полтора месяца я смеялась по-настоящему, и внутри что-то чуть-чуть отпустило, как будто кто-то ослабил верёвку, которую я не замечала.
***
Звонок раздался в воскресенье, девятнадцатого января. Я мыла посуду после завтрака, руки в пене, радио бормотало про погоду. Номер незнакомый.
«Алё?»
«Бабуль!»
Тарелка выскользнула из рук и грохнулась в раковину, не разбилась, но у меня внутри что-то ухнуло и провалилось куда-то вниз.
«Федя? Федечка, ты откуда звонишь?»
«С телефона! С того, который ты мне дала! Я сам нашёл, бабуль, он в шкафу лежал, а я достал и нажал на твоё имя, там написано „Бабуля Галя" с сердечком!»
Мой старый смартфон. Я сохранила себя в контактах с сердечком, когда отдавала его Феде. Полгода назад, целую жизнь назад.
«Федечка, мой хороший. Как ты?»
«Бабуль, а у меня уже два зуба выпало! А я в садике рисовал и нарисовал тебя. Только у тебя руки получились длинные, как макароны. Но воспитательница сказала, что это ничего.»
Я засмеялась. Глаза стали мокрыми, и плечи тряслись, и я не могла понять, смеюсь я или плачу, скорее всего, и то и другое одновременно.
«Бабуль, а ты чё не приезжаешь?»
«Я... Федечка, я...»
На заднем плане раздался голос Романа, далёкий и приглушённый, будто из другой комнаты.
«Федь, ты с кем говоришь?»
«С бабулей!»
Тишина и шорох, будто кто-то забирал телефон из детских рук. Потом Роман взял трубку.
«Мам?»
Его голос звучал не так, как обычно, без ленивой ласковости и нетерпения. Просто «мам» – тихо, почти шёпотом.
«Привет, Рома.»
«Привет.»
Пауза. Я слышала, как Федя где-то рядом напевает песенку из мультика, и за стеной у соседей работал телевизор, и было обычное воскресное утро, а у меня колотилось в груди так, что, казалось, вся кухня слышит.
«Мам, Федька по тебе скучает.»
«Я тоже скучаю.»
«Можно... мы приедем?»
Я прислонилась к стене. Кафель на кухне холодный, даже через кофту чувствуется.
«Можно. Конечно, можно.»
«В субботу нормально?»
«Нормально.»
Снова пауза. Потом:
«Мам. Я торт „Прагу" привезу. Ты же любишь „Прагу"?»
Он помнит. Мой сын помнит, какой торт я люблю. Почему-то именно от этого глаза снова стали мокрыми.
«Люблю, Рома. Привози.»
***
В субботу они приехали в час. Федя снова влетел первым, чуть не сбил меня с ног. Роман стоял в дверях с коробкой от торта. Без кожаной куртки, в обычном свитере, потёртом на локтях.
Он не улыбался своей обычной лёгкой улыбкой. Смотрел на меня серьёзно, и ямочка на подбородке не дёргалась.
«Привет, мам.»
«Привет, сынок.»
Федя уже умчался в комнату к мультикам. Мы стояли в прихожей. Роман протянул мне торт.
«Мам, я... В общем... Мы с Кирой машину купили. Сами. Взяли кредит. Нормальный, на три года. Потянем.»
Я взяла коробку. Тяжёлая, пахла шоколадом.
«Рома...»
«Подожди. Я хочу сказать. Я тут считал. Ну, после того разговора. Прикинул, сколько ты мне дала за всё время. Не два миллиона, мам. Больше. Потому что ты ещё до того блокнота давала, я помню. После развода, когда мне пятнадцать было. Ты работала в две смены, чтобы я на подготовительные курсы ходил.»
Я поставила торт на тумбочку. Руки дрожали, но не от слабости.
«Я не считала тогда.»
«Я знаю. Ты никогда не считала. А я привык, что не надо считать.»
Он замолчал. Из комнаты донёсся Федин голос: «Бабуль, иди сюда, тут мультик смешной!»
Роман посмотрел в сторону комнаты, потом снова на меня.
«Мам, я не буду говорить, что больше не буду просить. Может, и буду когда-нибудь. Но я... я постараюсь. Сам. Ладно?»
Это не было идеальным извинением, не было обещания, что всё изменится навсегда. Но в этом «я постараюсь» было больше честности, чем во всех его прежних «мам, мы потом вернём».
«Ладно, Рома.»
Он шагнул ко мне и обнял, неловко, как обнимают взрослые сыновья, которые не привыкли обнимать. Я уткнулась ему в плечо. От него пахло зимой и чем-то хвойным, каким-то новым одеколоном.
«Бабуль!» Федя прибежал из комнаты и влез между нами, обхватив наши ноги. «А я тоже хочу!»
Я рассмеялась, наклонилась и подняла его на руки. Тяжёлый, большой уже, еле удержала.
«Идёмте чай пить. С „Прагой".»
***
Вечером, когда они уехали, я села на кухню. Открыла тетрадку на чистой странице. Записала:
«Стоматолог: осталось два визита. Колено: курс закончен, стало лучше. Компьютерные курсы: оплатить следующий месяц.»
И внизу, отдельной строчкой:
«Для себя.»
Закрыла тетрадку. На холодильнике висел Федин рисунок с бабушкой и солнцем. А рядом новый, который он нарисовал сегодня: три фигурки, бабушка посередине, руки нормальной длины. И подпись, уже его рукой, корявыми буквами: «МЫ».
За окном зажигались фонари. Январская Москва стихала, укутываясь в темноту. Я налила себе чай, отрезала кусок торта и откусила. Шоколад и сгущёнка. Вкус «Праги» не изменился за тридцать лет.
А я изменилась.
Как вам история? Как же знакомо это для огромного количества мам. Да и я такая, после развода ударилась в заработки, чтобы все у детей было, а на себе экономила. Сказать , что сейчас не так - не много лукаво. Я, конечно, сейчас отказываю чаще, дети у меня еще не совсем взрослые, но частельно ловлю себя на мысли, как переношу визиты к врачу и трачу на них. Хотя они никогда не настаивают, а наоборот говорят, чтобы я сначала собой занималась. В общем, есть такое чувство, что если буду постоянно денег давать детям, то вроде как хорошая и нужная мать. Знаю, что не правильно, работаю над этим). Надеюсь выбью из головы эту дурь). А как у вас с этим, делитесь в комментариях. Я ж, наверное, не одна такая.💖
