Какую-то мглу, тяжелую, душную, навалилась вдруг на душу Раскольникова, когда он, бледный, словно привидение, шагнул из черной дыры лестницы в тусклый свет коридора. Но взгляд его, испуганно метнувшийся в сторону, замер, ударившись в то же самое, что и прежде, – в немое, потустороннее лицо Лизаветы. И в этот миг, когда мир сжался до двух существ, стоящих друг против друга, словно отражения в затуманенном зеркале, что-то дрогнуло в бездонных, скорбных глазах Лизаветы.
Она смотрела на него – не на убийцу, не на непрошеного гостя, а на кого-то знакомого, кого-то, кого уже прежде видела, но чье лицо, чье лицо… Боже мой, какое искаженное, какое мучительное лицо! Трепет пробежал по ее губам, слова застыли комом в горле, но в глазах ее, полных той бесконечной, тихой скорби, которую несут в себе только самые несчастные души, мелькнуло вдруг воспоминание. Да, да, она видела его… недавно… у тетки… у старухи-процентщицы. Это было так мимолетно, так мимолетно, что она и сама едва ли могла уловить эту тень прошлого, но теперь, в этом преддверии ужаса, эта тень обрела плоть, обрела зловещий смысл.
И в этом тихом, скорбном узнавании, в этой едва уловимой дрожи ее ресниц, было больше обвинения, больше боли, чем в любом крике, чем в любом громогласном осуждении. Было в этом взгляде все безмерное страдание человеческое, вся глубина его нищеты и унижения, вся та бездна, в которую низвергается душа, лишенная всякой надежды. И Раскольников, пораженный до глубины души, почувствовал, как холодный пот течет по его спине, как сердце его сжимается от неведомого, всепоглощающего ужаса.
