В продолжении темы
Готовя предыдущий материал о "революционной" сущности нацистов, снял с полки двухтомник немецкого историка Иоахима Феста и с опозданием увидел немало интересного по теме. Почитал, почитал, да решил растянуть тему ещё на один полноценный пост. Благо, что она оказалась гораздо более интересной и глубокой, чем я себе представлял...
Так, например, в книге сразу бросился в глаза такой отрывок из письма Муссолини Гитлеру от 3 января 1940 года:
(...) Никто не знает лучше меня, поскольку я обладаю вот уже сорокалетним политическим опытом, что политика выдвигает тактические требования... Поэтому я понимаю, что Вы стараетесь избежать войны на два фронта. Россия тем самым, не шевельнув и пальцем, получила от этой войны большой выигрыш в Польше и Прибалтике. Но я, будучи революционером от рождения и никогда не меняя своих взглядов, говорю Вам, что Вы не можете постоянно жертвовать принципами Вашей революции в угоду тактическим требованиям определенного политического момента. Я придерживаюсь убеждения, что Вы не можете допустить, чтобы упало антисемитское и антибольшевистское знамя, которое Вы высоко несли на протяжении двадцати лет и я безусловно исполню свой долг, если добавлю, что один-единственный дальнейший шаг по расширению Ваших отношений с Москвой имел бы в Италии опустошительные последствия...
Это письмо ещё не вступивший во Вторую мировую Муссолини отправил Гитлеру неспроста. Ведь последний на его глазах играючи сносил с карты Европы целые государства, заставляя дуче страдать и завидовать чёрной завистью. Тогда Гитлер уже прибрал к рукам Австрию, Чехословакию, Польшу и готовился разгромить Запад. С подленьким намерением "подсластить" фюреру победоносную пилюлю ложкой дёгтя, дуче на правах "старшего" и попытался пристыдить его дружбой с СССР. Но в контексте нашей темы интересно другое. Обратите внимание, как видят себя эти двое со стороны. И когда в предыдущем материале я привёл отрывок из дневника Геббельса (в котором тот ядовито записал в 1943-м, что "дуче не революционер"), перед ним уместнее смотрелся бы отрывок из вышеприведённого письма.
Также в книге Феста бросилась в глаза выдержка из речи нацистского идеолога Альфреда Розенберга, которую тот произнёс 28.11.1940 года перед вишистской Палатой депутатов во Франции:
Эпигоны Французской революции столкнулись с авангардом великой Немецкой революции. Тем самым эпоха 1789 года подходит теперь к своему концу. Триумфальная победа низвергла ее, уже проигравшую, но все еще стремившуюся претендовать на роль властительницы судеб Европы и в XX веке....
Как видите, высокопарно назвав французов "эпигонами" (то есть потомками) Революции 18 века, Розенберг потроллил французских депутатов позорным проигрышем их страны. Но как смотрит он на победоносную французскую кампанию 1940-го? Исключительно, как на акт "немецкой революции", призванной покончить с идеалами Великой Французской XVIII века (а заодно и Русской 1917-го) и, по её примеру, установить нацистское господство ("новый порядок в Европе") на бесконечно долгое время.
И подобного рода примеров в книге обнаружил немало. Но главное, как оказалось (и это полностью вылетело из головы) немецкий историк посвятил "революционной" сущности Гитлера целую главу. Собственно, его рассуждения по данной теме настолько интересны, что именно из-за них я сейчас снова возвращаюсь к ней...
Дитя Европы
Уже эпиграф к данной главе заставил улыбнуться. Дело в том, что каждую главу своей книги Фест снабжает эпиграфами, по большей частью короткими отрывками из гитлеровских речей по теме. Ну, например, главу о нападении на СССР обрамляет эпиграф из дневниковой записи Гальдера, в которой приводятся знаменитые гитлеровские слова о том, что "когда поднимется Барбаросса, мир зависит дыхание". А вот главу с рассуждениями об исторической сущности нацистского диктатора и его движения историк предваряет таким отрывком из гитлеровской речи 1938 года:
Как-то один человек сказал мне: «Послушайте, если вы это сделаете, то тогда Германия погибнет через шесть недель».
Я спросил: «Что вы имеете в виду?»
«Германия просто развалится».
Я спросил: «Что вы имеете в виду?»
«Тогда Германии конец».
Я ответил: «В былые времена немецкий народ выдержал войны с римлянами. Немецкий народ выдержал Великое переселение народов. Немецкий народ выдержал большие войны раннего и позднего Средневековья. Немецкий народ выдержал религиозные войны Нового времени. Немецкие народ выдержал Тридцатилетнюю войну. Потом немецкий народ выдержал наполеоновские войны, освободительные войны; он выдержал даже мировую войну и революцию — и меня он тоже выдержит!»
Ну а далее (в начале главы) Фест не без удивления отмечает, что с самоубийством нацистского диктатора и капитуляцией Германии гитлеризм безо всякого перехода, в одно мгновение... исчез, как бы растворился в воздухе, подобно мороку, растаявшему призраку или улетучившимся чарам. Как будто, отмечает историк, "был ничем иным, как состоянием опьянения и катастрофой, которые сам же и породил". В свою очередь, столь странный исход, отразивший ирреальность нацистского режима, всего за 12 лет "изменившего облик мира", ставит куда более глубокие и насущные вопросы, в том числе и о "месте" Гитлера в германской и мировой истории.
И каким же его видит Фест? Разумеется, очень двойственным и сложным, что, в общем-то, понятно. Так как двумя словами пересказать его мнение невозможно, придётся немного углубиться в мысли историка...
В первую очередь, Фест отмечает консервативную составляющую гитлеровской сущности. Ведь на самом деле в глубине души фюрер всегда оставался не кем иным, как банальнейшим "мелкобуржуазным" обывателем 19 века, как и многие другие европейцы, до глубины души поражённым внезапным упадком европейского традиционного уклада, разрушенного модерновой поступью "новых времён". Отсюда его маниакальные желания во что бы то ни стало остановить время и "зацементировать" понятный ему мир. Перспективы будущего настолько сильно пугали его, что, как отмечает историк, в "застольных разговорах" в своей Ставке он часто благодарил судьбу за то, что отмерила ему жизнь лишь в начале технической эры, ибо (цитата) "будущие поколения уже не смогут представить, как прекрасен был когда-то этот мир".
При этом он совсем не понимал сути Истории и исторических процессов, которую наивно считал своеобразным Залом славы для честолюбцев. Формы же "величия" лубочно представлялись ему в ницшеанских образах сверхчеловека-одиночки, способного (цитата из одной из речей): "установить диктатуру Гения". В этой фразе историк видит одну из непреложных жизненных констант Гитлера, всегда существовавшего на стыках героического и художественного мира искусства (поклонником которого оставался до последних дней, считая себя и художником и архитектором).
Самого себя нацистский диктатор видел не иначе как героем любимой вагнеровской оперы детства "Лоэнгрин", взвалившего на плечи циклопическую задачу спасения классического и понятного "немецкого мира" от разлагающих опасностей двуголового дракона: "бездушного" западного капитализма и "варварского русского большевизма". Но так как немецкое для него практически являлось синонимом всеевропейского, он как бы попутно спасал и весь континент, возвращая Европе полагающееся ей по праву "величие". Фест пишет:
Для него идея спасения была неразрывно связана с европейской гордостью. Помимо Европы, ни один другой континент не имел значения, ни одна другая значимая культура не существовала. Все остальные континенты были лишь географией, территориями для рабства и эксплуатации, неисторическими пустыми пространствами... Таким образом, позиция Гитлера была также последним преувеличенным выражением стремления Европы оставаться хозяином своей собственной истории, а следовательно, и истории вообще...
«Спасение», к которому он стремился, всегда было направлено на восстановление чего-то от великого XIX века. Все видение мира Гитлером, его мания «борьбы за выживание», расовые вопросы, космос, его непреклонное восхищение кумирами и великими людьми своей юности, да и вообще «великими людьми» (так, что история казалась всего лишь отражением их воли, как показали его абсурдные надежды на смерть Рузвельта) — все это и многое другое может служить для определения степени его архаичной одержимости. Различные ментальные блоки ограничивали его горизонтом XIX века. Например, якобы ужасающая цифра в 140 жителей на квадратный километр, которая постоянно повторяется в его речах для оправдания претензий на «жизненное пространство», свидетельствует о неспособности понять современные решения и практики по освоению имеющихся земель. Мир стоял на пороге атомного века, но он все еще мог сказать, как это было в феврале 1942 года, что благодарен автору детской литературы Карлу Маю за то, что «тот открыл ему глаза на природу мира»...
Именно в образе всеевропейского "спасителя" в одном из бункерных диалогов с Борманом (весной 1945 года) он без лишней скромности назовёт себя "последним шансом Европы". Оправдывая завоевания континента военной силой, Гитлер скажет (цитата): "Его [континент] нельзя было покорить шармом и убеждением. Чтобы овладеть, пришлось прибегнуть к изнасилованию".
"Революционер против Революции"
Постойте, но что же здесь революционного, ведь всё вышеописанное — чистейшая реакция! На самом деле "революционности" гитлеризму (помимо чисто внешних форм движения) придали практики, с помощью которых он проводил свою реакционную и мракобесную политику. О заимствовании революционных форм и методик у марксистов сам Гитлер не стесняясь признавал даже в "Майн кампф". Таким образом, по его собственным словам, он и выступил (цитата) "революционером против революции"...
Столь меткую характеристику своей политической деятельности он дал на судебном процессе в 1924 году, и эта фраза, по мнению Феста, очень хорошо отражает двойственную суть всей гитлеровской политической карьеры. Далее он долго сравнивает нацистского диктатора с его политическими современниками, в том числе и с коммунистом Тельманом, и приходит к выводу, что при всей своей внутренней реакционности Гитлер безусловно был наиболее радикален среди всех них.
Да, пишет историк, как правило, Революция всегда ассоциируется с Прогрессом и идёт в ногу с ним, что никак неприменимо к гитлеризму. Но это понятно задним числом, немалая же часть современников долгое время воспринимала нацистское движение как прогрессивное, за которым будущее. Да и нацистские иерархи были нацелены именно на полноценную Революцию, которую проводили вполне себе классическими революционными практиками (хотя и по наполеоновским лекалам – с упором на грубую военную силу). Только поэтому у Гитлера получилось бросить вызов находившемуся на пике могущества "марксизму" и громогласно объявить себя его "разрушителем". Фест пишет:
Так этот реакционер, совершенно очевидно сформированный XIX веком, вывел Германию, равно как и немалую часть зараженного его динамизмом мира, в XX столетие. Место Гитлера в истории куда ближе к великим революционерам, нежели к тормозившим ее, консервативным власть имущим... Ненавидя революцию, он фактически сам стал немецкой формой революции...
Лично от себя я бы назвал нацистского диктатора "Революционером Реакции". Уместно здесь вспомнить и бывшего нацистского отступника Раушнинга, уничижительно рассматривавшего нацистское движение как "революцию нигилизма". В любом случае, с какой бы стороны мы не посмотрели на гитлеризм, он всегда так или иначе будет идти в связке с "революционным". Историк отмечает:
Несмотря на все настроение буржуазного распада, несмотря на окружавшую его атмосферу распада, он был "homo novus". И именно таким образом, с абстрагированной беспечностью, шел он на осуществление своих замыслов. В то время как другие государственные мужи вынуждены были учитывать реальность существующего баланса сил, он отталкивался от несуществующего. Точно так же, как начал он без оглядки на реальное положение вещей проектировать новый мегаполис Берлин, планировалась им и полная перестройка Европы и всего мира; не только он сам пришел из ниоткуда — из ниоткуда шли и его мысли. Не обращая внимания на границы на географической карте Европы, закрепившиеся в результате войн и изменений баланса сил, он переделал эту карту на свой лад, разрушил державы и помог подняться новым силам, вызвал революции и положил конец веку колониализма. В конечном итоге он гигантским образом расширил эмпирический горизонт человечества. Перефразируя слова Шопенгауэра, которого он по-своему почитал, можно сказать, что Гитлер дал миру урок, который тот уже никогда не забудет....
При всём этом до самого конца нацистского диктатора в его повадках то и дело проглядывали ушки мелкотравчатого европейского обывателя из минувшего века. Немецкий историк видит это даже в вульгарно разыгранной диктатором смерти, театрально поставленной по мотивам излюбленных вагнеровских опер:
Несмотря на свои намеренно прогрессистские жесты, он оставался глубоко отсталым пленником образов, стандартов и импульсов XIX века, который он и воспринимал, наряду с классической Античностью, как наиболее значимый период в истории человечества. Да и в самой его смерти, какой бы тривиальной и неудачной она ни показалась, отразились те две стороны эпохи, которая его восхищала и которую он сам представлял. Здесь было нечто от ее звучного великолепия, нашедшего свое воплощение в срежиссированном по мотивам вагнеровской «Гибели богов» театральном финале, но было и нечто от ее вульгарного характера, когда на манер разорившегося игрока эпохи оперных цилиндров его труп валялся на диване в бункере рядом с новобрачной любовницей. Это был финал, совершенно не соответствовавший нормам того времени, который в очередной раз обнажил архаичные основы его натуры...
Есть такая фраза: "Лучше быть, чем казаться". Как итог, полное политическое банкротство нацистской "революции нигилизма". Историк подытоживает:
Как бы не выпячивал Гитлер надличностный аспект своих политических целей, как бы ни напирал на свою миссию и как бы не выдавал себя за «орудие Провидения», выше своего времени он так и не поднялся. Поскольку он не мог дать ни внушающей веру картины будущего состояния мира, ни надежды, ни обнадеживающей цели, от его мыслей не осталось ничего. Он всегда использовал идеи лишь как инструменты, исчерпав и скомпрометировав их после своей смерти. Этот великий демагог не оставил после себя ни одной запоминающейся фразы, ни одной впечатляющей формулы. Точно так же, как, считая себя величайшим архитектором, он не оставил до наших дней ни одного крупного строения, даже планировавшихся им «грандиозных руин»*...
*[Планируя тотальную перестройку Германии, Гитлер ставил перед архитекторами задачи возводить сооружения с такими масштабами, чтобы по примеру римского Колизея они и в руинах через тысячи лет смотрелись бы величественно, заражая туристов будущего желанием приобщиться к идеям национал-социализма и истории Третьего рейха. В этом плане у Гитлера, естественно ничего не получилось. С другой стороны, оставить всю Европу в грандиозных руинах у него ух как получилось!]
...У Гитлера не было тайны, выходящей за рамки его непосредственного настоящего. Люди, чью преданность и восхищение он завоевал, следовали не за видениями, а за силой, которую он излучал. В ретроспективе его жизнь предстает беспримерно гигантским выбросом энергии. Её воздействия были огромны, ужас, который она посеяла, колоссальны; но когда всё развеялось, сверх него в памяти ничего не осталось.