Мы ужинали, когда всё случилось. Обычный вечер, четверг. Я приготовила борщ — из свёклы, которую мама прислала с попуткой из деревни. Красивый получился, густой, тёмный. Налила Серёже тарелку, села рядом с ним за стол.
Он ел молча. Потом отодвинул тарелку и сказал:
— Опять этот колхозный борщ. Ты хоть раз можешь что-нибудь нормальное приготовить?
Я не ответила. За девять лет научилась молчать на такие вещи. Но он не остановился.
— Мать звонила сегодня. Говорит, ты опять на базар ходила, пакеты таскала. Ей соседка рассказала. Говорит — позоришь нас.
— Я покупала овощи на рынке. Там дешевле.
— Дешевле, — он передразнил. — Значит, мамка права была. Ты обычная деревенщина. Вот и шуруй обратно в свой колхоз.
Сказал спокойно. Не кричал. Просто сказал — и пошёл в комнату, включил телевизор. Как будто ничего особенного.
Я сидела на кухне и смотрела на этот борщ. На свёклу мамину. На стены, которые сама красила три года назад, потому что Серёжа сказал — маляры дорого. На занавески, которые шила на бабушкиной машинке, потому что Алла Петровна, свекровь, заявила: у нас в квартире «как в общежитии».
Девять лет я старалась. Готовила, убирала, работала на полставки в аптеке, тянула хозяйство. Алла Петровна приходила каждое воскресенье и находила, к чему придраться. Пыль на карнизе. Полотенца не так сложены. Пятно на плите.
— Серёженька, ну ты же видишь, она не умеет, — говорила она вполголоса, но так, чтобы я слышала.
Первые годы он отмахивался:
— Мам, ну хватит.
А потом перестал. Стал кивать. Стал повторять.
Я позвонила маме на следующее утро. Серёжа уже уехал на работу.
— Мам, я приеду. Можно у тебя пожить?
— Танюш, что случилось?
— Ничего. Устала. Приеду, ладно?
Мама помолчала. Она всё поняла по голосу, но расспрашивать не стала.
— Приезжай. Комната твоя готова.
Я собрала чемодан за два часа. Не всё — только своё. Одежду, документы, мамин альбом с фотографиями, который привезла сюда ещё при переезде. Ничего из того, что покупал Серёжа. Ни серёжки на годовщину, ни халат.
Позвонила на работу. Заведующая Тамара Ивановна вздохнула:
— Таня, ну подумай. Ты хороший работник.
— Я подумала, Тамара Ивановна. Спасибо вам за всё.
Написала Серёже сообщение: «Я уехала. Ключи на тумбочке». Без объяснений. Он же сам сказал — шуруй. Вот я и пошурую.
Автобус до Калиновки идёт четыре часа. Я сидела у окна, смотрела, как панельные дома за стеклом сменяются полями. Не было ни радости, ни облегчения. Скорее пустота. Тихая такая пустота, без давления.
Мама встретила у калитки. Обняла, ничего не спросила. Накормила картошкой с укропом и молоком из-под соседской коровы. Я ела и плакала. Мама гладила меня по голове, как маленькую.
— Поживёшь, отдохнёшь. Там видно будет.
Серёжа написал вечером: «Ты серьёзно?»
Я не ответила.
На следующий день: «Тань, ну хватит дурить. Возвращайся».
Не ответила.
Через три дня позвонил. Я сбросила. Перезвонил — опять сбросила. Тогда он написал длинное сообщение. Что я устроила спектакль, что мать его расстроена, что он не хотел обидеть, и что мне нужно вернуться и «вести себя как взрослый человек».
Я прочитала и написала одно: «Ты сказал мне ехать в колхоз. Я в колхозе. Всё как ты хотел».
Больше он ничего не написал.
Первый месяц в Калиновке я просто отсыпалась. Вставала в восемь, завтракала с мамой, помогала в огороде. Полола грядки, подвязывала помидоры. Руки в земле, солнце на спине, тишина — только птицы и где-то далеко трактор гудит.
Мама не давила. Не спрашивала, надолго ли. Не говорила «а я ведь предупреждала». Хотя имела право. Она с самого начала Серёжу приняла настороженно.
— Городской он, Танюш, — сказала тогда, девять лет назад. — Не плохой. Просто другой. Ты уверена?
Я была уверена. Мне было двадцать шесть, Серёжа казался красивым, уверенным, взрослым. Квартира в городе, машина, мама-учительница. Всё солидно.
А потом я поняла: «солидно» — это когда тебе каждый день напоминают, откуда ты приехала.
На второй месяц я устроилась в фельдшерский пункт. Не аптека, конечно, но фармацевт им был нужен — прежняя уехала к дочери в Воронеж. Зарплата небольшая, двадцать тысяч, но в деревне и траты другие. Я вела приём, выдавала лекарства, мерила бабушкам давление.
Баба Зина, соседка, заходила через день:
— Танечка, давление глянь. И поговори со мной, а то я тут одна кукую.
Я мерила давление, наливала ей чай, слушала про внуков, про огурцы, про больную ногу. Люди приходили, говорили спасибо, звали по имени. Не так, как в городе — где я была нужна, чтобы варить борщ и мыть полы. Тут я была нужна как я.
К осени я отремонтировала мамин дом. Сама нашла мастера, сама договорилась. Перекрыли крышу, вставили новые окна, утеплили стены. Мама ходила по дому и трогала стены ладонями.
— Тёплые, — говорила и улыбалась.
Денег хватило. Я за девять лет кое-что откладывала на карту, которую Серёжа не знал. Не то чтобы прятала — просто по две-три тысячи с зарплаты, каждый месяц. Набралось.
Серёжа объявился в ноябре. Не сам — прислал друга Лёшу. Лёша позвонил и мялся минут пять, потом выдавил:
— Тань, Серёга просил узнать... ты как вообще? Вернёшься?
— Лёш, скажи ему, что я в порядке.
— А насчёт вернуться?
— Нет.
— Он это... скучает вроде. Борщ твой вспоминает.
Я засмеялась. Борщ он вспоминает. Колхозный.
— Лёш, передай — пусть маму попросит сварить.
Лёша вздохнул и уехал.
Зиму я прожила тихо. Работала, помогала маме, по вечерам читала или смотрела сериалы на ноутбуке. Подружилась с фельдшером Олей — она моложе меня лет на пять, приехала по программе «Земский доктор». Мы пили чай в пункте между пациентами.
— Скучаешь по мужу? — спросила Оля как-то.
Я задумалась. По-честному, не для красивого ответа.
— По тому, каким он был первые два года — да. А по тому, кем стал — нет.
На расторжение брака я подала в феврале. Через суд — Серёжа заявление подписывать отказался. Позвонил, когда получил повестку.
— Тань, ты что делаешь?
— Развожусь.
— Из-за одной фразы?
— Не из-за одной, Серёж. Ты сам знаешь.
Он помолчал. Потом тихо:
— Мать говорит, ты назло.
— До свидания, Серёж.
Он приехал в мае.
Я вышла утром к калитке полить цветы — мама насажала бархатцев вдоль забора, а он стоит. В куртке, с пакетом. Лицо усталое, небритый. Машина у дороги.
— Привет.
— Привет.
— Можно поговорить?
Я открыла калитку. Мы сели на лавочку у дома. Он поставил пакет — конфеты, мамины любимые, «Птичье молоко».
— Я не должен был так говорить, — начал он. — Про колхоз, про деревенщину. Это мать... ну, ты знаешь.
— Знаю. Но говорил ты, не она.
Он потёр лицо ладонями.
— Думал, ты через неделю вернёшься. Перебесишься.
— Я не бесилась, Серёж. Я устала.
— Я могу измениться. Матери скажу, чтобы не лезла. Серьёзно.
Я смотрела на него и видела — не врёт. Ему правда плохо. Год один, в пустой квартире, без борща, без занавесок, без меня. Но я смотрела на бархатцы вдоль забора, на мамины новые тёплые окна, на крышу фельдшерского пункта через три дома. И не хотела обратно. Не из обиды. Не назло. Просто — не хотела.
— Серёж, у тебя конфеты тают.
Он посмотрел на пакет, потом на меня.
— Это нет?
— Да, нет.
Посидел ещё минут десять. Выпил воды, которую вынесла мама. Мама глянула на него, на меня, забрала стакан и ушла в дом. Серёжа уехал. Конфеты оставил на лавочке.
Официально развелись в июне. Без скандала, без дележа — мне ничего из его квартиры не нужно было.
Сейчас сентябрь. Я сижу на крыльце, пью чай с мятой, которую сама вырастила. Мама рядом вяжет носки и рассказывает, как баба Зина поругалась с почтальоном. Воздух пахнет яблоками — у нас в саду антоновка, в этом году ветки гнутся от урожая.
Я деревенщина. И мне хорошо.