Утром отец не вышел к завтраку. Надежда постучала к нему — тишина. Мы начали волноваться. Я поднялась к его кабинету, постучала — никакого ответа. Дёрнула ручку — заперто.
— Папа! — крикнула я. — Открой!
Тишина. Я вдруг вспомнила тот секрет, который знала с детства — если нажать на ручку особым образом, замок открывается. Я нажала, приподняла — дверь щёлкнула и отворилась.
Отец сидел в кресле у окна. Живой, но бледный, с красными глазами. Перед ним на столе лежала стопка старых тетрадей.
— Папа? — я подошла ближе. — Ты чего не открывал? Мы испугались.
— Прости, дочка, — голос у него был хриплым. — Задумался.
Я посмотрела на тетради.
— Что это?
— Дневники. Мои дневники. За много лет.
Я замерла. Отец вёл дневники? Я никогда не знала.
— Можно посмотреть?
Он кивнул. Я взяла одну тетрадь, раскрыла наугад. 1998 год, сентябрь.
«Она ушла. Я знал, что это случится, но не думал, что будет так больно. Елена оставила записку: "Прости, я должна. Если меня не найдут — не ищи. Ради девочек". Как я могу не искать? Как я могу жить дальше, зная, что она где-то там, одна, в опасности?»
Я перевернула страницу.
«Павел приходил сегодня. Сказал, что знает, где она. Требует денег за информацию. Я отдал всё, что было. Он сказал — жди. Я жду уже месяц. Ничего».
— Папа, — выдохнула я. — Ты платил дяде? За информацию о маме?
Отец кивнул, не поднимая глаз.
— Много лет. Он кормил меня обещаниями, брал деньги и исчезал. А я верил. Потому что хотел верить.
Я листала дальше. Страница за страницей, год за годом. Боль, надежда, разочарование. И снова боль.
— Почему ты не рассказал нам? — спросила я. — Почему мы жили во лжи?
— А что я мог сказать? Что ваша мать, возможно, убила человека? Что мой брат — вымогатель и лжец? Что мы все в опасности? Вы были детьми. Я хотел защитить вас.
— Не надо было защищать, — горько сказала я. — Надо было говорить правду. Мы бы справились.
Отец поднял на меня глаза. В них стояли слёзы.
— Ты справилась. Без меня. Я только мешал, молчал, прятался за своими иконами. А ты пошла и нашла правду. Ты сильнее меня, София.
Я не знала, что ответить. Подошла и обняла его. Впервые в жизни я обнимала отца, а он не отстранялся.
— Мы справимся теперь, — сказала я. — Вместе.
Мы сидели в кабинете до самого обеда. Я листала дневники, отец рассказывал. О том, как познакомился с мамой, как они полюбили друг друга, как родились мы. О том, как в девяностые всё пошло прахом — деньги, бизнес, доверие. О том, как Полонский пришёл в их жизнь и разрушил всё. О том, как дядя Павел предавал снова и снова.
— Я хочу увидеть её, — вдруг сказал отец. — Твою маму. Ты знаешь, где она?
Я задумалась. Мама была в старом скиту, но безопасно ли её оттуда забирать? Полиция везде, дядины люди тоже где-то рядом.
— Я поговорю с ней, — сказала я. — Если она согласится, я приведу её.
Отец кивнул, и я увидела в его глазах то, чего не видела никогда — надежду.
Вечером я пошла в лес. Мама ждала меня в скиту, худая, измученная, но живая. Я рассказала ей всё — про дядю Павла, про дневники отца, про его слёзы. Она слушала молча, а потом заплакала.
— Я так боялась, — прошептала она. — Боялась, что он не простит. Что вы не простите.
— Он ждёт тебя, мама. Мы все ждём.
Мы обнялись, и я почувствовала, что на этот раз всё будет хорошо. Правда вышла наружу. Осталось только дождаться справедливости.
По дороге обратно я думала о том, как изменилась наша семья за последние недели. Из холодного, чужого дома, где каждый жил сам по себе, мы превратились в людей, которые наконец-то заговорили друг с другом. Больно, страшно, но честно. И, наверное, это и есть настоящее родство — не кровь, а способность прощать и принимать правду, какой бы горькой она ни была.