– Проводница, девушка, а постельки когда давать будете?
Мужчина лет пятидесяти, в потертой кожаной куртке, просунул голову в купе и уставился на женщину, которая уже сидела у окна.
– Постельки? – она усмехнулась. – Вы, папаша, в каком веке живёте? Тут всё одноразовое, в пакетах. Вон, под сиденьем берите.
– Папаша? – он обиженно крякнул, но полез за пакетом. – Я, может, и постарше вас, но не настолько.
Женщина отвернулась к окну, пряча улыбку. За окном проплывали полустанки, берёзовые перелески, покосившиеся избы. Она ехала в эту глушь уже который раз за последний месяц – мать слегла, не встаёт. А работа в городе, начальница скрипит, но отпускает. Хорошо хоть дочь выросла, учится в областном, не надо каждый день кашу варить.
Мужчина развернул пакет, долго пытался понять, где у этой простыни верх, где низ. Женщина покосилась, не выдержала:
– Давайте помогу. Вы, видно, редко ездите.
– Да не, часто. Но всё никак не привыкну к этим… одноразовым. Раньше нормальное бельё было, крахмальное, тяжёлое. Помните?
– Помню, – кивнула она, ловко заправляя его полку. – Я вообще много чего помню. Вы откуда едете-то?
– Из Питера. Тридцать лет там отпахал, на заводе. Теперь вот… – он махнул рукой. – Сократили. Дочка там осталась, внуки. А я на родину решил, в деревню. Дом родительский пустует, думаю, займусь. Пока ноги носят.
– А семья?
– Семья… – он помрачнел. – Разошлись мы с женой. Давно уже. Она другого нашла, я не в обиде. А вы?
– Вдова я, – просто ответила женщина. – Муж пять лет как помер. Дочь вырастила, теперь вот мать доглядываю. В Старую Сосновку еду.
Мужчина вдруг вскинулся:
– Как вы сказали? Старая Сосновка? Это ж Рязанская область?
– Она самая.
– А я в Новую Сосновку. Это рядом, пять километров всего. Мы ж соседи получается.
Они замолчали, разглядывая друг друга. Что-то знакомое проступило в чертах, в повороте головы. Женщина первой не выдержала:
– Слушайте, а вы не Илья? Илья Сазонов?
Он поперхнулся чаем, который только что налил в пластиковый стакан:
– А вы… Валентина? Валентина Кораблёва? Не может быть!
– Может, – она растерянно улыбнулась. – Ты… то есть вы… Господи, сколько лет?
– Тридцать пять, – выдохнул он. – Тридцать пять лет, Валь. Мы ж с тобой в школе в одном классе учились. Я в тебя влюблён был, помнишь? В девятом классе записки писал.
Она покраснела, как девчонка:
– Помню. А я их маме показывала, мы смеялись. Ты такой нескладный был, в очках.
– А ты – первая красавица. Я после школы уехал, поступать, а ты… ты ж замуж вышла, говорили, за лётчика.
– За лётчика, – кивнула она. – Только он не летал почти, всё на земле служил. Потом пить начал, спился совсем. Я его вытаскивала, лечила, а он… не смог. Умер от инфаркта.
– А я, значит, тоже не герой, – Илья вздохнул. – Жена, дочь, работа, а счастья не было. Всё казалось, что не туда свернул. А вот сейчас еду, и такое чувство, будто домой возвращаюсь. И тебя встретил. Судьба, что ли?
– Судьба, – тихо ответила Валентина. – Только мы уже не молодые, Илья. У меня морщины, спина больная, работа в офисе, где молодые подсиживают. У тебя вон – сократили. Чего мы друг другу дадим?
– А чего нам надо? – он посмотрел ей в глаза. – Ты помнишь, как мы в кино ходили? В сельский клуб, на последний ряд? Я тебя за руку держал, а рука потела. А ты не отдёргивала.
– Помню, – губы у неё дрогнули. – Фильм был «А зори здесь тихие». Мы оба ревели.
– Валь, давай не будем считать, сколько нам лет. Давай просто… попробуем. Я в Новой Сосновке дом восстановлю, ты в Старой за матерью смотришь. Мы рядом. Хочешь, каждый день буду приезжать, забор чинить, дрова колоть. Я всё умею.
Она молчала долго. Поезд стучал колёсами, за окном уже стемнело, в купе горел тусклый синий свет.
– А ты не пьёшь? – спросила вдруг.
– Совсем. Три года уже. Закодировался после развода. Понял, что так нельзя.
– И я не пью, – она усмехнулась. – С лётчиком своим нахлебалась. Ладно, Илья. Давай попробуем. Только не торопись. Приедешь, обживёшься, а там видно будет.
Он кивнул и вдруг потянулся, накрыл её руку своей ладонью. Ладонь была тёплая, шершавая, надёжная.
– Валь, я тридцать пять лет тебя не забывал. Думал, может, встретимся когда. И вот встретились.
– Это точно, – она не убирала руку. – Чудеса.
В Старой Сосновке Валентина сошла первой. Илья вышел за ней на перрон, помог донести сумки до автобуса.
– Я позвоню? – спросил он.
– Звони. Тут связь плохая, но иногда ловит. Адрес знаешь: улица Советская, дом 15, мамин дом.
– Знаю. Я в Новой на Центральной, 7. Если что – приезжай.
Автобус тронулся. Валентина смотрела в окно на его одинокую фигуру с чемоданом, и сердце билось часто-часто, как в шестнадцать.
Месяц спустя в деревне только и разговоров было, что про Илью и Валентину. Илья приезжал каждый выходной – то дрова напилит, то крышу подлатает. Валентина стеснялась, отнекивалась, но соседки видели, как они вечерами сидят на лавочке, держатся за руки.
А мать Валентины, глядя на это, однажды сказала:
– Дура ты, дочка. Хороший мужик. Бери, пока не поздно. Я за вами пригляжу, если что.
И Валентина решилась.
На Троицу они расписались в сельсовете. Гостей было немного – соседи, мать, Ильина дочка приехала с внуками из Питера. Сидели за длинным столом во дворе, ели пироги с капустой, пили чай из самовара. Илья надел белую рубаху, Валентина – ситцевое платье в цветочек.
– Горько! – кричали соседи.
Илья целовал её осторожно, будто боялся сломать. А она смеялась и шептала:
– Не бойся. Я крепкая.
Теперь они живут в Старой Сосновке, в мамином доме. Мама умерла через год, тихо, во сне. Валентина долго горевала, но Илья был рядом – не отходил, обнимал, чаем поил.
У них огород, куры, даже козу завели. Илья приучил Валентину ездить на мотоцикле – стареньком «Урале», который он отремонтировал в сарае. По воскресеньям они катаются в лес за грибами, а вечером сидят на крыльце, слушают сверчков.
– Валь, – говорит Илья, глядя на звёзды, – а помнишь, как мы в поезде встретились?
– Помню. Ты тогда с простынёй не мог справиться.
– А ты меня папашей назвала.
– Ну ты и был папашей. Седым.
– Зато теперь я твой муж. Самый счастливый.
Она кладёт голову ему на плечо:
– А я – жена. И знаешь, Илюш, я ведь только сейчас поняла, что такое счастье. Не когда молодой, красивый, и вся жизнь впереди. А когда есть с кем помолчать. И когда не страшно состариться.
– Нам ещё рано стариться, – он целует её в макушку. – У нас ещё внуки появятся, может, и правнуки. Всё только начинается.
Где-то в траве стрекочет кузнечик, пахнет мятой и ночной прохладой. Им хорошо. Так хорошо, что и не надо ничего больше.
КОНЕЦ